Зимним слякотным вечером, когда грязный и мокрый снег превращается в ненавистную москвичам кашу, мы с другом притащились в гости в кооперативный дом писателей у метро «Аэропорт». Приятель соблазнил меня знакомством с клевой чувихой, у которой всегда собирается веселая компания. И вот уже в коридоре я стягиваю с ног резиновые модные сапоги, надеваемые прямо на туфли, купленные – следите за словами – в Закопане, на лыжном курорте, за границей, в братской Польше, и невольно наблюдая, какое впечатление производит мой прикид. К сожалению, надо признать прямо, никакого. Хозяйка, молодая и симпатичная, с черными как смоль волосами, расчесанными как у д’Артаньяна, в белоснежной кофточке с заморским жабо, заинтересована (или делает вид) лишь тем, чтобы не взволновать домашнее животное, смотрящее на нас голубыми немигающими зенками. Заморское чудо – сиамский кот палевого цвета – выгибает спину, обнажает зубки и этим высказывает, скотина, свое полное неудовольствие вторжением посторонних.
Поздравления на свадьбу от М. Мироновой и А. Менакера
Так начиналось мое знакомство с Ириной Исидоровной Шток, обожавшей своего котяру Кузю. Поэтому она сразу и бесповоротно негативно отнеслась к моим философским высказываниям о том, что клятва Гиппократа не включает в себя какое бы то ни было отношение к кошачьим и мы, медики, должны в первую очередь помогать людям, а не котам. Вот так – то!
Через какие-то сорок четыре года можно с уверенностью констатировать, что брак с владелицей сиамского кота Ириной Шток, пожалуй, оказался самым счастливым и важным моментом во всей моей дальнейшей жизни. Главными качествами Ирины на протяжении всей нашей совместной жизни были и остаются красота и привлекательность, доброта и порядочность, тонкость понимания житейских ситуаций и удивительные качества, необходимые, чтобы быть хорошей мамой, а теперь и бабушкой. Этого вполне достаточно, чтобы сделать меня счастливым человеком.
А пока на дворе еще 1970 год, первый год нашей супружества.
Приехав первый раз в поселок писателей Переделкино, называемый недоброжелателями Переиздаткино из-за бесконечных гигантских книжных тиражей и переизданий, возможных в основном только для местных привилегированных жителей, я начал познавать новый для себя мир советской литературы, ее, так сказать, элитной части.
Таких, как я, здесь именовали «мудопис» – сокращение от «мужа дочери писателя», сами дочери носили титулы «допис».
С улицами в поселке тоже всё оказалось неоднозначно: каждая имела свое второе, подпольное название. Прогуливаясь по улице Павленко, посвященные в литературный быт знали, что на самом деле они оказывались на «Неясной поляне», получившей название из-за сочетания живущих на этой улице классиков и сомнительных классиков. Всеволод Иванов – классик, автор «Бронепоезда 14–69», скончавшийся в 1963 году; Константин Федин – живой классик, секретарь СП, кавалер высоких государственных наград. Борис Пастернак, живший здесь до 1960 года, дача которого находилась через одну от нас, – не совсем ясный классик: близок к народу, копается в огороде, выращивая картошку, но, с другой стороны, автор нашумевшего, запрещенного в СССР «Доктора Живаго».
Переделкино. Аллея, ведущая к даче
Улица Тренева, на которой жили Александр Чаковский, Леонид Леонов, Мариэтта Шагинян, Георгий Марков, любовно звалась «Аллеей мрачных классиков». Улица Лермонтова, где проживал, например, драматург Александр Штейн, имела кодовое название «Евреи на болоте».
Профессор Владимир Успенский, сын драматурга Андрея Успенского, написал: «Мне вспоминается, как в 60-е годы я шел по Переделкино с покойным драматургом Исидором Владимировичем Штоком, человеком живого ума и быстрой реакции. Проходя мимо дачи Федина, в те годы возглавлявшего Союз писателей, я не удержался от неодобрительных слов относительно его творчества. “Ты не прав, – возразил Шток. – Федин – это настоящий русский плохой писатель. А быть настоящим русским плохим писателем – это очень много”. – “Кто же тогда этот? – вскричал я, указывая на одну из неподалеку стоящих дач. “А это вообще не писатель”, – назидательно ответил Шток».
