У окна, опершись массивным задом на письменный стол, привычно что-то важное вынимая из носа, философствовал Валерий Шемов. Валерий был яркой фигурой не только нашего коллектива, но и Одинцовского района Московской области, где его знала в прямом смысле каждая собака. «Ребя, – обращался Валерий к коллегам, – вчерась к нам в сельпо завезли плодово-ягодную бормотуху за рубль 29 коп, в народе называемую “Мечта Мичурина”, а пьется она, сучара, как вино, что за рубль 35 коп. Уссаться можно…» В Валериной фигуре все напоминало Гаргантюа, кроме того, наш исполин обладал испитым лицом удивительно красочного буро-сине-красного цвета. При этом наш коллега всегда был нежен, внимателен и загадочен с пациентами, если, конечно, в этот день мог соответствовать высокому званию советского врача.
Нездоровые и просто больные совершенно искрение (о, загадка советской души!) любили его. Доктор, с позволения сказать, Айболит, мог часами после работы говорить ни о чем, активно жестикулируя, принося мужикам в палату заветную четвертинку, и писать липовые справки нуждающимся. В общем, свой в доску врач.
Деятельность отделения держалась на плечах русских кариатид: Надежды Ивановны, Марины Петровны, Валентины Ивановны и Алевтины Ивановны. Доброта и сострадание, квалификация и желание работать ставили их на несколько голов выше нас, местных атлантов, с постоянными жалобами на хирургов, которые «записали, козлы, еще один наркоз на свою и на нашу голову».
В 1970–1980-е годы в ЦИТО хирургические и ортопедические отделения возглавляли настоящие знатоки своего дела. Делая «анестезиологическое пособие», или, по-простому, давая наркоз на операциях с участием профессоров К. М. Сиваша, А. В. Каплана, О. Н. Гудушаури, наблюдая за виртуозной техникой, за разработкой новых аппаратов и суставов, невольно погружаясь в атмосферу «операционного театра», я получал заряд оптимизма и жизненной энергии.
Профессор Сиваш, могучий, красивый, вальяжный мужчина, у которого дрель в руке казалась маленьким смычком, обладал удивительным глазомером и техникой работы со скальпелем, без предварительной разметки отправлял спицы точно в то место, куда нужно, и головка искусственного сустава легко находила свое законное место в вертлужной впадине. При этом операция длилась не больше двух часов. По каким-то известным только ему причинам давление у пациентов оставалось стабильным, а кровотечение – минимальным. Работать с ним и его ассистентом доктором Борисом Морозовым было одно удовольствие. Всегда доброжелательный с коллегами, Сиваш острил даже во время сложных ситуаций.
Со мной разговор обычно начинался после утренних приветствий одной и той же фразой: «Ты никогда не хотел стать композитором?», а дальше, не получив ответ, сразу шел короткий припев, исполняемый словно бы хриплым голосом Л. Утесова, – «У Черного моря…»
Как своего личного анестезиолога – а с профессором у нас сложились доверительные рабочие отношения – Константин Митрофанович приглашал меня на свои фирменные операции по эндопротезированию тазобедренного сустава в другие города и даже в Четвертое управление (кремлевские больницы), куда без специального пропуска нельзя даже ступить на порог.
Послеоперационные осложнения встречались крайне редко, и люди, обретя новый тазобедренный «сустав Сиваша», долгие годы не только передвигались без болей, но и играли в футбол или катались на велосипеде.
К. М. просто и доходчиво, в совершенно своей манере общался с пациентами и их родственниками. Например, на вопрос, как прошла операция, родственники получали следующие ответы: «Если лучше, то будет вредно» или «Не забывайте, что лучшее – это враг хорошего».
Как-то, придя в кабинет, расположенный в музее ЦИТО, от жены удачно прооперированного больного после цветов, благодарностей и пожеланий доктору долгих лет жизни на ниве служения ортопедии прозвучали слова: «Не знаем, как вас и отблагодарить?!» На что последовал ясный ответ эскулапа: «С тех пор как финикийцы изобрели деньги, все стало предельно просто! Это знают даже анестезиологи», – и показал в мою сторону.
Прошу читателя отметить, что за подобные слова можно было как минимум лишиться места заведующего отделением, а при плохом раскладе заработать выговор по партийной линии. Партийно-профсоюзный контроль чувствовался всегда и во всем, простираясь от личной жизни (как вы можете, вы же советский врач, а изменяете жене) до возможности написания диссертации, не говоря уже о поездки «за бугор» – за границу…
