— Расскажи им историю нашего кружка, — отозвался Клеменц. — Обязательно расскажи, потому что некоторые все еще называют нас «чайковцами», а мы уже ушли далеко вперед.
— Верно, — подтвердил Сергей. — Наша сегодняшняя деятельность отличается от того, с чего мы начинали. Главным тогда считалось распространение революционной литературы. Мы не имели с чем идти в народ. Книг не хватало, приходилось переводить иностранных авторов или самим писать популярные брошюры. — Сергей улыбнулся. — Французу Ламенне даже и не снилось, сколько ночей я потратил на перевод его «Слова верующего». Кое-что в его текст и дописывать приходилось, переделывать на наш лад... Тихомиров дал тогда «Сказку о четырех братьях», Шишко — «Что-то, братья, плохо живется народу на святой Руси». Иванчин-Писарев напечатал свои первые рассказы.
— Себя, себя не забывай, — отозвался Шишко. — Свою «Правду и кривду»...
— Грешен, — в тон ему ответил Сергей. — Писал. И пишу. Что из этого выйдет — увидим. — Он не сказал, что рукописи двух его сказок уже давно отправлены за границу, в Женеву, и вот-вот должны появиться в России напечатанными. — Наконец, — продолжал Кравчинский, — хочу порадовать вас — в Женеве начала работать наша типография.
Сообщение вызвало оживленное одобрение.
— На какие же деньги?
— Общество существует на взносы, — ответил Сергей. — Каждый вступающий отдает ему не только жизнь, но и собственность. Основу фонда создали Кропоткин и Лизогуб, студент, помещик из Черниговщины.
Девушки покраснели. Что они смогут отдать в фонд общества? Копейки, которые получают за свой каторжный труд? Мозоли?
Их смущение, вероятно, заметил Кравчинский, потому что сразу же сказал:
— Перед вами небольшая группа нашего общества. Мы боремся за то, чтобы оно пополнялось и существовало в каждом городе. Пока что это удалось сделать в Петербурге, Москве, Киеве и Одессе. Петербургское, как самое большое и самое активное, является вашим центром. — Сергей умолк, внимательным взглядом окинул присутствующих и закончил: — Мы рассказали вам все, у общества нет тайн и от своих членов.
Вера и Софья поблагодарили, начали было заверять в своей решимости и неотступности, но Шишко прервал их.
— Не верили бы вам, — сказал, — не было бы этого разговора. Принцип единогласия у нас непременен. Обязателен.
В честь новичков Олимпиада предложила чай, однако девушки заторопились: им далеко добираться, а ранним утром надо на работу. Все же остались, наспех выпили по чашке чая и распрощались. Шишко и Морозов пошли их провожать. Возвратились часа через полтора и с весьма неприятной вестью: возле дома прохаживаются двое подозрительных, видимо, шпики. Они торчали на противоположной стороне улицы, когда Шишко и Морозов выходили с девушками, и сейчас толкутся на том же месте. Однако никого не тронули.
— Дела неважные, — проговорил Кравчинский. — Надо немедленно разойтись.
— Поздно ведь, — возразил Шишко. — Если бы они хотели накрыть нас сегодня, то сделали бы это раньше, когда все были в сборе.
— Расходиться и немедля, — с нескрываемым раздражением настаивал Кравчинский.
— На тебя это не похоже. Ты же всегда такой...
— Я могу быть каким угодно, если опасность касается только меня одного, — прервал Сергей товарища, — но сейчас — никаких пререканий. Расходиться — и все. — Он начал одеваться. — У кого есть безопасное место?
— Я знаю человека, который сможет нас принять, — сказал Морозов.
— Далеко? Кто этот человек?
— Возле Рязанского вокзала. Инженер Пичковский, брат того, о котором я уже говорил.
— Что ж, пойдем, Липа, — обратился Сергей к Олимпиаде, — в случае чего подайте сигнал: вот на этот подоконник поставьте вазон... А сейчас выходить поодиночке, — предупредил товарищей. — Соберемся за углом, на улице.
Впервые расходились торопливо, без горячих рукопожатий.
Типография Вильде и Мышкина помещалась на Тверском бульваре, в длинном, приземистом двухэтажном доме № 24. Государственный стенограф, солдатский сын Ипполит Никитович Мышкин вошел в компанию с собственником предприятия недавно, однако успел уже незаметно для компаньона наладить выпуск нелегальной литературы. Чтобы избежать каких-либо недоразумений с Вильде, человеком лояльным, далеким от их взглядов, Ипполит при распределении обязанностей уступил напарнику, согласившись оставить за собой книжный отдел, и теперь распоряжался в нем по своему усмотрению. За короткое время типография выпустила в свет сотни экземпляров написанных членами организации брошюр: «Сказка о четырех братьях», «Степан Разин», «Крестьянские выборы» и другие.
Кравчинский знал и высоко ценил Мышкина. Сергею импонировала самоотверженность, с которой тот брался за дело. И когда кое-кому не нравились резкие суждения Ипполита, его требовательность и порой нравоучения, в чем иные усматривали высокомерие и даже эгоизм, — он понимал Иппа и поддерживал его как человека действия, легко воспламеняющегося, нетерпимого к пустословию и демагогии.
