Друзья ужинали. Посреди стола, на скатерти, лежал нарезанный толстыми ломтями черный хлеб, в полумисках — огурцы в подсолнечном масле, колбаса, сыр.
Олимпиада предложила Сергею сесть рядом, между нею и Шишко.
— Как тут у вас, тихо? — спросил, усаживаясь, Кравчинский.
— Слава богу, — смиренно ответил Клеменц. — Все, как видишь, на месте. При деле. — Голос у него скрипучий, тон рассудительный, как и подобает солидному человеку.
— А я только что оторвался от шпика.
— От шпика? — с тревогой спросила Лебедева. — И долго он тебя преследовал?
— От Петровки, а может, и раньше.
— Как же ты ушел? Расскажи.
— Так и ушел.
— Да как же, как?
— Сначала на одних санях, потом пересел на другие...
— Как это все легко и просто! — сердилась Таня. — Слова из тебя клещами не вытянешь.
— Не удивительно, если бы он тебя и зацапал, этот шпик, — сказал Шишко. — Ты же наверняка по дороге кого-то агитировал. Я тебя знаю. В Петербурге как-то, — обратился он к присутствующим, — Сергей, видя, что опаздывает на собрание, во весь дух пустился по Литейному. Да не как-нибудь, а посередине, где нет прохожих. Полы развеваются, сапожищи стучат — ну ни дать ни взять мужик. И летит, как оглашенный. «Тебя же могли схватить, как обычного воришку», — говорили мы, а он: «Ничего, не схватили же».
— Подтверждаю, — улыбнулся Сергей, — не схватили.
— Вот-вот, это его оправдания, аргументы. Мальчишество, и ничего более.
Таня, глядя на Сергея, осуждающе покачивала головой.
— А у нас гости, — поспешила перевести разговор на другое Липа.
Кравчинский уже заметил на себе пристальный взгляд двух незнакомых девушек, сидевших рядом с Армфельдт, то и дело расспрашивавших ее о чем-то.
— Кто они такие? — поинтересовался.
— Вера Фигнер и Софья Бардина.
Незнакомки приветливо кивнули.
Сергей уже слышал о них. Обе дворянского рода, с институтским образованием, они несколько лет назад добровольно поехали в Швейцарию, в Цюрихский или Бернский университет, пополнять свои знания, а заодно и показать свое правдолюбие. Это были годы активного брожения общественной мысли, вызванного несогласием с деспотическим строем, недовольством, значительно усилившимся под влиянием революционных событий во Франции.
Молодое поколение упорно искало выхода, настороженно прислушивалось к громовым раскатам, клокотавшим над Западной Европой, оно готово было броситься навстречу буре, в любой водоворот.
Студенты посещали заседания Интернационала, слушали выступления выдающихся прогрессивных деятелей, усваивали революционные идеи. Юноши и девушки возвращались в Россию с твердым убеждением необходимости борьбы против царского деспотизма. Во многие города непрерывным потоком шла запрещенная в России литература.
Напуганный ростом революционных идей, царь под страхом объявления вне закона велел всем приехавшим из России покинуть Швейцарию и вернуться домой...
Кравчинский знал, что Софья и Вера под вымышленными фамилиями работают на ткацкой фабрике, работают по пятнадцать часов в сутки, что живут они в грязных и холодных бараках. Грязь, насекомые, приставание пьяных, окрики мастеров, управляющих — все это они терпят ради того, чтобы после работы иметь возможность поговорить с рабочими, рассказать им о необходимости борьбы за улучшение условий труда и жизни, за политические права.
— Вера и Софья хотят вступить в наше общество, — шепнула Олимпиада. — Пора бы уже их принять.
Кравчинский и сам понимал, что девушки этого заслуживают, однако свое мнение высказывать не торопился. И по довольно простым, но, как ему казалось, серьезным соображениям. В Москве, считал он, есть немало кружков. Их же кружок особенный. Если другие объединяют просто недовольных, то их кружок — убежденных революционеров, борцов. Следовательно, прием в кружок тоже должен быть особым, чтобы люди, которым придется осуществлять его программу, могли без колебаний идти на самопожертвование и в случае необходимости даже на смерть. И, естественно, он имеет основания не сразу согласиться с желанием двух еще очень юных существ, никто не дал ему права рисковать их жизнью. Возможно, они еще передумают, обстоятельства изменятся, и жизнь продиктует им другие желания...
«Что касается Бардиной и Фигнер, то они уже прошли хорошую школу, их решительности и мужеству можно позавидовать», — рассуждал про себя Кравчинский, как бы соглашаясь с предложением друзей.
— Скажите им, пусть задержатся, — шепнул на ухо Алексеевой.
Когда многие разошлись и в салоне остались ближайшие друзья, Сергей обратился к девушкам:
— Товарищи говорят, что вы хотите стать членами нашего кружка. Мы будем рады видеть вас в своих рядах. Но... — он сделал паузу, пристально взглянув на Веру и Софью, — должен вас предупредить: принадлежность к нашему обществу — дело очень серьезное и опасное. Больше, чем это вам может казаться.
На какое-то время в комнате установилась тишина.
— Наша программа изложена в статьях и листовках, — продолжал Кравчинский, — надеюсь, она вам известна.
