— О, конечно, конечно! — оживился профессор. — Уверен, что книга разойдется блестяще. Только найдите хорошего переводчика, а я отредактирую. И еще, — добавил, — стоит подумать об Америке, там наверняка найдутся сторонники.
— К сожалению, не имею с Америкой никаких связей.
— Это поправимо, — успокоил Реклю. — Мне стоит лишь списаться с тамошними коллегами, и все уладится. Книжка ваша нужная, поучительная.
— Слишком хвалебная, — бросил Дейч.
— Какими бы вы, господа, друг друга ни рисовали, история сама вас и рассудит, и оценит, — веско проговорил Реклю. — Она словно бы и не живая, будто и не присутствует при делах наших, а все видит, все фиксирует. Людское бытие и небытие — суть две одинаковых бездны. Спорить, какая из них лучше, поверьте, не стоит. Положитесь на историю. — Элизе усмехнулся.
— Надеюсь, мы об этом еще поговорим, — шепнул Сергею Дейч.
— Стоит ли? — скептически ответил Кравчинский. — Подобные разговоры вызывают у меня оскомину. Но уж если ты будешь настаивать... В споре, в конце концов, познается истина. Между прочим, — обратился он к Вере, когда она и Дейч собрались уходить, — заглядывайте хоть изредка к нашим больным. Сейчас это им крайне необходимо.
Попрощались холодно.
— Безделье разъедает людей хуже всякой ржавчины, — сказал Кравчинский, когда Засулич и Дейч вышли.
— Надеюсь, вы не имеете в виду наших общих друзей? — заметил Реклю и пристально, поверх очков, посмотрел на Сергея. — Вера Ивановна часто мне помогает.
— Разумеется, разумеется, — поторопился заверить его Сергей. — Суета сует...
— Посидим лучше возле камина, — предложил хозяин. — Редко случается побыть с друзьями наедине.
Весело клокотало пламя, бросало горячие красные отблески, было как никогда уютно, хорошо; они разговаривали долго, обо всем — о низовых приднепровских степях, о Петербурге, о Балканах и об Италии, о коммунарах Парижа... У обоих была родная земля, родное жилище, однако жить там не судьба; у обоих была мечта — светлая, как солнце, и, как солнце, привлекательная, эта мечта должна была стать живой, реальной плотью, и ради этого они страдали, терпели, падали и поднимались вновь...
Приехали Тихомиров и Ошанина. Кравчинский не пошел их ни встречать, ни приветствовать (накануне вернулась Фанни, она заболела в дороге, и Сергей хлопотал возле нее). И вообще этот альянс не очень-то желал видеть. Возможно, потому, что от него продолжительное время зависело его возвращение на родину, которое так и не осуществилось, наконец, потому, что эти люди не вызывали у него симпатии, доверия. Правда, Сергей старался этих своих чувств не проявлять, он больше отмалчивался. Да и забот у него хоть отбавляй.
Вот-вот должно было выйти английское издание «Подпольной России». Из Парижа извещали, что дело тоже налаживается. Книгой заинтересовались шведы...
«Ну, эти дни мне вообще очень везет: вчера я получил из «Вестника Европы» известие о том, что моя статья об итальянских поэтах пойдет в январской книжке. А статья преогромная, в 4 1/2 листа... Из Германии тоже предложение перевода с уплатой марок 600—700! Вообще, груды золота... мне и не снилось таких суммищ...»
Редко бывает, чтобы муза проявляла такую щедрость. Стало быть, за работу. Впереди книга об ужасной русской действительности, об истории тирании, о самодержавии. «Россия под властью царей». Возможно, только не «...под властью», а «...под игом»... Впрочем, название потом, сейчас работа, работа.
Небольшой стол завален томами истории, самыми разными журналами; день и ночь он сидит над ними, изучает, выписывает, анализирует; голова его полна фактами, цифрами, именами... Из всего этого огромного, насыщенного событиями материала медленно, упорно рождаются страницы, листы, выкристаллизовывается книга. Первым в ней будет очерк о Любатович — он уже почти готов, — затем о Степане Халтурине и ряд общих обзорных статей.
Франжоли необходимо было хирургическое вмешательство. Поскольку денег у него не было, заплатить врачу решил Кравчинский. Он съездил за хирургом, привез его и теперь, пока тот осматривал больного, всячески увещевал Женю, жену Андрея, не впадать в отчаяние — все, мол, обойдется.
Завадская плакала, ей самой необходимо было лечение — от анемии и нервного расстройства, и Сергей, чтобы хоть немного рассеять гнетущее ее чувство, рассказывал, как ему пришлось намучиться с Волховской, женой Феликса Волховского, пока не поставил ее на ноги. Он старался подробностями придать правдивость своему рассказу, говоря, что она была в совершенно безнадежном состоянии — не владела руками... Правда, климат Италии, Франции... Солнце, море... Вот поправится Андрей — и туда...
Его окликнул врач.
— Месье, поднимите, пожалуйста, больного.
