Сергей протиснул руку под спину Андрея, немного приподнял его. Сквозь тонкую, пропитанную десятью потами рубашку почувствовал липкое, слабое тело. «Что от него осталось! Когда-то крепкий, полный силы, энергии... Ужасно!» Их взгляды — острый, проницательный Сергея и погасший, едва тлеющий Франжоли — встретились. Больной смотрел пристально, долго, будто хотел угадать мысль товарища, словно просил извинения за свою немощность, за все, чем отягощает его, Сергея, такого занятого. Кравчинский не выдержал взгляда, отвел глаза.
— Держите, держите же его, молодой человек, — просил врач.
Кравчинский, напрягаясь, поддерживал друга. Его тело с выпирающими, обтянутыми кожей костями, с темноватыми прожилками вен слегка дрожало. Сергей ощутил, как это легкое дрожание передается ему. Что-то подкатывало к горлу, давило изнутри, туманило сознание. Вдруг начала подступать тошнота, и Сергей ослабел.
— Держите же! — взглянул на него врач и от удивления широко раскрыл глаза: побледневший Кравчинский едва держался на ногах. — Э-э, да вы сами... вас самого надо спасать. Опустите, опустите больного. — Вдвоем они бережно положили на постель Франжоли. — А теперь садитесь, вот здесь... Такой здоровень, и падаете в обморок. Смочите, попрошу вас, вату, — обратился он к Завадской, — вон нашатырный спирт — и дайте ему...
— Сам не пойму, как это случилось, — спустя минуту оправдывался Кравчинский.
— Это на него мой вид так подействовал, господин доктор, — глухо отозвался Франжоли.
— А вы лежите, лежите, — подошел к нему врач, — у меня к вам особый разговор. Сегодня на этом закончим, а через недельку я извещу вас и попрошу в клинику. — Он сложил инструмент, потом снял халат. — За это время больному необходимо подкрепиться, — обратился к жене. — Постарайтесь... питание, лекарства... Сейчас выпишу рецепт... Через неделю встретимся.
Он вымыл руки, написал рецепт, попрощался и направился к выходу.
— Одно и то же, — проговорила, проводив врача, Завадская. — Питание, свежий воздух... А что я могу?! — Глаза ее покраснели, наполнились слезами.
— Не надо, Женя, — попросил Андрей. — Мне уже ничего не поможет. Я знаю, это он так, для успокоения... Уже недолго. Прошу тебя, Сергей, после всего, когда дождетесь того дня... того часа, перевезите меня... мое тело... на Украину. И ты, Женя... я тебе уже говорил.
— Не торопись, Андрей, — сказал Кравчинский, — еще не известно, кому кого везти придется. Вот вам, Женя, деньги, — достал из кармана несколько ассигнаций, — покупайте все необходимое.
— Спасибо, друг, не знаю, как и благодарить тебя.
— Потом, потом! Сейчас не об этом надо думать. Подлечишься, окрепнешь, тогда и сочтемся.
Прошло несколько дней — и внезапно:
— Умирает Франжоли!
Сергей вскочил, выбежал на улицу и через несколько минут был у постели больного...
— Все, Сергей... Закончилась моя Голгофа...
— Скорее за врачом! — шепнул Кравчинский Завадской.
— Послали уже... — тихо ответила она.
— Откройте окно, — сказал Сергей, обращаясь к Бардиной. Она тоже была здесь.
— Достаточно форточки, — возразила Бардина. — Он потный, может простудиться.
Кравчинский подошел к окну, с силой толкнул раму — свежий воздух волною ворвался в комнату.
Больной глубоко вздохнул, потом занемел, какая-то необычайная бледность покрыла его лицо...
— Он умер? — чужим, неестественным голосом проговорила жена.
Никто не отозвался на ее слова.
— Боже мой! Он умер...
Тело накрыли простыней, какая-то старушка, одна из соседок, подошла, откинула уголок, сомкнула умершему веки и положила на них две медные монеты.
«Откуда они у нее? — подумал Сергей. — Вот так... сразу... будто знала, что он...»
— Я пойду вместе с тобой, Андрей... любимый... — запричитала Завадская. — Я не оставлю тебя...
Сергей обнял ее за плечи, отвел в сторону. Потом договорился с хозяйкой и со старушкой, чтобы приготовили покойного в последнюю дорогу. Дал им деньги и попрощался. Сказал, что утром придет.
На рассвете их разбудила Бардина.
— Сергей, беда, — сказала, задыхаясь, — Женя отравилась. Я вышла купить кое-что, а вернулась — она уже мертвая. Оставила записку — никого не винить, по собственной воле...
Похороны состоялись на третий после смерти Франжоли день. Убогий катафалк боковыми улочками вывез два гроба на кладбище, где в одном из его уголков зияли две вырытые в каменистой почве могилы. Кравчинский произнес короткую речь — и все... О бывшем боевике, землевольце и о его жене напоминали теперь лишь низенькие деревянные кресты на могилах и горечь утраты, оставшаяся в сердце.
«А как просился на родину!»
