— Будущий потребитель должен знать, сколько и чего именно надлежит ему от этого пирога, Петр Лаврович. Общие слова словами и останутся, доходчивее пропаганда конкретная, так сказать, в образах. Видимо, Чернышевский мог бы и логическими параграфами изложить суть нового общества, однако он нарисовал ее посредством сна Веры Павловны. Согласитесь, что это понятнее.
— Мне известно ваше увлечение Чернышевским, — заметил Лавров. — Кстати, как он? Какие
— Николай Гаврилович тяжело болен, — ответил Кравчинский. — Имя его под запретом.
Лавров на какой-то миг оторвался от рукописи, словно ждал еще какой-либо вести, но Сергей умолк, и он, остановившись на последней странице «Мудрицы», сказал:
— Относительно «Присказки». Не кажется ли вам, милый друг, слишком категорическим ваше утверждение, будто все написанное здесь, — прижал ладонью рукопись, — точно по Марксу?
— Я думал над этим после вашего замечания в письме, — ответил Кравчинский. — Видимо, действительно не надо прибегать к столь твердому заявлению.
— Хорошо, что вы хоть в этом уступчивы, — удовлетворенно отметил Лавров.
— К собственным писаниям я беспощаден, — сказал Сергей. — Малейшее замечание вызывает у меня желание изменить, переделать.. Работаю, как кузнец в придорожной кузнице, — каждый, кто идет, может заглянуть, поинтересоваться... Это, вероятно, от неопытности.
— Скорее от натуры, — поправил Лавров. — Я знаю людей замкнутых, скрытных — они и в творчестве ведут себя так же.
— Насколько я понимаю, без постороннего слова автору не обойтись. Критическое слово — это тот молот, который выковывает вещь. Так что, дорогой Петр Лаврович, критикуйте. Критикуйте строго, без каких-либо скидок.
— Хорошо, хорошо, учту вашу просьбу, — пообещал Лавров. — А сейчас прекратим нашу дискуссию. Александр Логвинович, — обратился он к одному из сотрудников, — помогите нашему другу устроиться.
Лондонское лето было в разгаре. После многочасового сидения — Сергей правил «Мудрицу», писал «Слово» (почему-то все больше напрашивалось к нему название «Из огня да в полымя!»), много читал, пользуясь лавровской библиотекой. Комнатка, где он работал, была маленькая, в ней не хватало воздуха, и он время от времени выходил прогуливаться. Иногда к нему присоединялся Петр Лаврович, а по воскресеньям, бывало, и Линев Александр Логвинович. Лавров, проживавший в Лондоне уже несколько лет, охотно рассказывал о достопримечательностях города и связанных с ними исторических событиях.
— Вам бы написать свою историю, Петр Лаврович, — предложил однажды Кравчинский.
— Что вы имеете в виду?
— Историю вашей жизни. Ведь в ней столько интересного!
— Делать из себя музейный экспонат? — удивился Лавров. — Извините, но я еще не собираюсь...
— Почему же музейный, почему экспонат? — возразил Кравчинский. — Нам нужно воспитывать молодую смену штурманов революции, воспитывать на конкретных примерах. Ваша преданность революционному делу заслуживает того, чтобы о ней знали широкие массы.
— Петр Лаврович даже нам редко об этом рассказывает, — вмешался в разговор Линев.
— Что ж говорить, друзья мои, — вздохнул Лавров, — жить надо не прошлым, а настоящим. Пока наше с вами настоящее — чужбина, лоскут бумаги, чернильница... Но и это может окончиться в один прекрасный день, как было с Бакуниным, когда его выдали в руки самодержавия, или как сейчас с Кропоткиным.
— Все может быть, Петр Лаврович, — поддержал Кравчинский. — Но ведь волков бояться...
— Это я знаю, дружище, не в боязни дело. Я не из робкого десятка, только того, о чем вы говорите, чего-то выдающегося в себе, не вижу.
— Одно ваше участие в борьбе парижских коммунаров свидетельство тому, — добавил Линев.
— Единственный, кто имеет право учить других, — это Маркс, — но обращая внимания на его слова, сказал Лавров. — Только Маркс поднялся до уровня учителя, только его писания пророческие. И оставим этот разговор. — Он поздоровался с каким-то прохожим и спустя минуту продолжал: — Сожалею, что его сейчас нет в Лондоне, а то бы я вас, Сергей, познакомил.
— Был бы весьма рад увидеть человека, овладевшего общественной мыслью, — сказал Кравчинский.
— Маркс удивительно прост, — продолжал Лавров, — у него часто собираются самые разнообразные люди. Здесь живет и его друг Фридрих Энгельс, правда, он, кажется, тоже в отъезде.
— Летом Лондон становится беднее на великих людей, — сказал Линев. — Кто имеет возможность, выезжает к морю или куда-нибудь в горы, потому что сами, вероятно, чувствуете — воздух здесь даже горьковат от копоти.
— Домик Мавра мы все же посмотрим, — сказал Лавров. — Мавром называют Маркса домашние и близкие друзья, — пояснил он.
Омнибусом добрались на Мейтленд-парк род, 41, и Кравчинский долго всматривался, любовался беленьким домиком, за которым сразу начинался роскошный парк.
«Нет худа без добра», — подумалось, и Сергей улыбнулся.
— Если бы не мой побег из России, — сказал он, — кто знает, довелось ли мне увидеть этот дом, где живет великий мыслитель.
— Верно, — согласился Лавров.
