— Вы правы, бесспорно, — сказал Кравчинский. — И относительно правды, и о той науке, которой надо учиться революционерам. Кровь коммунаров — это наша кровь. Даром проливаться она не должна.
— Как вам Венера Милосская? — вдруг спросил Глеб Иванович, это была привычка — легко переходить от одной темы к другой. — Еще не видели? Не успели? Ай-я-яй... Дмитрий, свертывай это свое угощение — и айда в Лувр. Этой святыне поклоняются первой.
— Он с дороги, пусть отдохнет, — отговаривал Клеменц.
— Какая дорога, какой отдых?! Грешно ложиться спать, не увидев такой красоты. А вдруг она куда-нибудь исчезнет! Вдруг поблекнет, выцветет... Поехали сейчас же, немедля!
Клеменц все же отговорился, а Глеб Иванович и Кравчинский, взяв извозчика, вскоре прибыли в Лувр.
Гигантский дворец поражал, восхищал своими великолепными архитектурными формами, накопившимися в нем за века ценностями. Здесь царило величественное спокойствие. Словно и не гремели вокруг недавние революционные грозы, не лилась кровь, не падали десятками коммунары...
— Лувр! — восторженно проговорил Успенский. — Это величайшая целитель. Я хожу сюда чуть ли не ежедневно. Красоты здесь — смотреть да смотреть... Правда, и дряни много. Например, голых баб в разных позах. Одна лежит, другая стоит, прикрывает грешное тело рукою. Мерзость! И чем ближе к современности, тем этой мерзости больше. Провинциальщина выпирает. Показывают девушек, которые нашептывают на ухо сатиру что-то, вероятно, постыдное, потому что тот подло-преподло усмехается. Клоака! Вот увидите. Только в другой раз, сами, а сейчас я провожу вас прямо к ней... А вон то, — кивнул в сторону, — остатки дворца Тюильри. Говорят, прекрасное было сооружение. Восставшие разрушили. Не одобряю. Дворцы нужны не только буржуазии. Они нужны и народу.
Долго пробирались полутемными коридорами с множеством стоявших по сторонам маленьких скульптур — «венерок», как их называл Успенский, проходили большие и малые залы, пока не очутились в просторной, с тускловатым освещением комнате.
— Закройте глаза, — шепнул Глеб Иванович. — Сейчас свершится чудо. Вот оно. Взгляните... Венера Милосская. Сколько достоинства в ней и сколько простоты. А лицо — обратили внимание? — какое глубокомыслие, спокойствие... Ничего вульгарного. Даже вокруг статуи, — открывал в ней все новые и новые детали. — Это такое лекарство. Настоящее. От всего гадкого, уродливого, чем так насыщена наша жизнь. Признаться, я ее сначала не понимал. Зато потом понял: это святыня. Мастер пытался показать не красоту форм, не прелести маленьких «венерок», а благородство души — вот что его волновало. Гармония тела и духа. Перед нею только исповедоваться.
Успенский волновался — достал папиросу, мял, нюхал, глаза у него болезненно блестели.
— И один — великий из великих — исповедовался, — продолжал. — Знаете кто? Гейне. Перед смертью пришел, чтобы увидеть ее. Вон красный диванчик, — он взял Сергея за локоть, подвел к небольшому потертому дивану, отгороженному от публики, чтобы никто не прикасался, черным шелковым шнурком. — Он здесь сидел. Ежедневно. И плакал... Больной, почти слепой... приходил...
Глеб Иванович умолк, как завороженный смотрел на Венеру, будто и сам поверял ей свою нелегкую, повитую терниями жизнь. Слабое освещение слегка затеняло его лицо, оно казалось серым, землистым, только глаза, как всегда, блестели возбужденно.
Кравчинский подумал, что его необычному гиду тяжело от нахлынувших внезапно чувств, и предложил выйти на воздух. Они сам начинал чувствовать утомленность.
Как только они очутились во дворе, Успенский нетерпеливо закурил, глубоко затянулся.
— Великий Гейне! — продолжал он, все еще пребывая в плену предыдущего разговора. — Знал столько женщин, а перед этой безрукой раскаялся. Вы читали его «Путевые картины»? — вдруг спросил. — Это сплав лирики и публицистики.
— Ваши «Нравы Растеряевой улицы» чем-то близки к ним, — заметил Кравчинский.
— Это правда? — остановился Глеб Иванович. — Вам так кажется? Спасибо! Чем-то близки... Конечно же не художественностью. Скорее всего публицистичностью. Как художнику мне с ним не сравниться.
— А зачем непременно сравниваться? — сказал Сергей. — Вы своеобразный писатель...
— Потому, голубчик, что все познается в сравнении, — категорически высказался Успенский. — Все. Даже мы с вами.
Сергей улыбнулся.
— Это верно. Но все же, чтобы понять вас как художника, не обязательно с кем-то сравнивать. Вы сам по себе.
Успенский не поддержал его, он уже был во власти каких-то других мыслей.
Они вышли на берег Сены, направились по тенистой аллее. Наступал вечер. Город после дневной жары заметно оживал, становилось многолюднее на улицах, в парках, скверах, многие торопились в театры, кафе и рестораны.
— Вы очень устали? — спросил Успенский.
— Как сказать... Еще держусь, — ответил Сергей.
— Не оставляйте меня, — вдруг попросил Глеб Иванович. — Мне так одиноко и тоскливо. Так мне все надоело. Эта толчея, это многолюдье. Забраться бы сейчас куда-нибудь за Волгу, где ни души, ни звука...
