— Вы понимаете... — с горечью повторил Бакунин. — Что ты понимаешь, если вот так предостерегаешь меня? А знаешь ли ты, что единственная моя мечта, единственное мое желание — умереть на баррикаде, в бою, умереть обыкновенным бойцом? Никогда мне так этого не хотелось, никогда, — обратился он к Сергею. — Это страшно тяжело — чувствовать старость, немощь. Сколько раз я отрекался от своей борьбы, думал спокойно прожить остаток дней, а вот не могу, не могу... — Бакунин сел, кровать под ним глубоко прогнулась, жалобно поскрипывала. — Единственное, что меня утешает перед смертью, — это вы, молодежь. Мы свое отбыли — дело за вами. Ваше дело поднимать народ. Идите к нему, любите, будите — без народа нет жизни, нет борьбы, нет будущего. Забудьте все, бросьте все личное, — перед вами народ, история, и вы — их слуги. — Он протянул руку, снял платок со спинки кровати, вытер пот, вытряхнул трубку и снова набил ее дрожащими пальцами, однако не раскурил, сидел в раздумье, отяжелевший, неуклюжий, взлохмаченный. — Тося! — загремел внезапно. — Чаю!
Похоже было, что в душе его горит и он хочет крепким чаем погасить пламя, спасти душу от испепеления. Росс отложил журнал, освободил на столе место.
Принесли чай. Не самовар, как полагалось бы, а маленький фарфоровый чайник, простенькие стаканы... Анастасия Ксаверьевна была чем-то недовольна, молча все расставила, вышла, хлопнув дверью.
Бакунин поглядел ей вслед, махнул рукой.
— Не обращайте внимания. Она у меня с капризами, не разделяет моих взглядов. Зато хорошенькая и, как бы ни сердилась, добрая. И прекрасно переписывает мои работы. — Он налил полстакана кипятка, сыпнул заварки, выждал немного и отхлебнул. — Угощайтесь.
Они деликатно отказались. Росс сослался на то, что только что пил, Кравчинский просто поблагодарил. Сергея глубоко трогали каждое движение этого человека, каждая деталь его более чем скромного быта, он все вбирал жадным взглядом, умом, сердцем, будто чувствовал, что видятся они с Бакуниным в первый и последний раз... Поздно вечером, когда, наговорившись, начали укладываться спать, в дом постучали.
— Михаил, — обратился к Россу Бакунин, — поди-ка отопри. Анастасия Ксаверьевна, видно, спит. Поди. Это кто-то из наших.
Росс вышел. Вскоре он вернулся, пропуская перед собою невысокого смуглого человека.
— Карло? — проговорил, всмотревшись в вошедшего, Бакунин. — Вот уж не ждал. Спасибо, дружище. Познакомьтесь, — кивнул Кравчинскому.
...Итальянец Карло Кафиеро был ревностным сторонником анархизма и личным другом главного его идеолога. Разочаровавшись в легальных методах борьбы, Кафиеро стал активнейшим последователем Бакунина, помогал ему в создании «Юрской федерации» — основного опорного пункта анархистов, откуда они осуществляли атаки на Интернационал. Как и Лизогуб, Кафиеро пожертвовал на это все свое состояние, а недавно, год или два тому назад, отдал последнее, что имел, — виллу «Баронату». Чтобы замаскировать от властей эту акцию, Кафиеро договорился с Бакуниным о фиктивной купле-продаже усадьбы. На вилле, стоявшей обособленно на южном склоне горы Тичино, неподалеку от шоссе Локарно — Белинчона, — предполагалось — будет проживать Бакунин с семьей, главное же — там можно оборудовать типографию, создать склады оружия, устраивать встречи. Все обошлось хорошо, акцию оформили соответствующими документами, однако... вилла для этой цели оказалась маловатой. Решили неподалеку от нее соорудить еще один дом. Архитектор, взявшийся за это дело, убедил Бакунина в необходимости прорубить в скале дорогу. Михаил Александрович, плохо разбиравшийся в хозяйственных вопросах, со всем соглашался, на строительстве бывал редко, деньги тратились бесконтрольно. В результате работа, только-только набиравшая размах, прекратилась — денег уже не было. Мот архитектор сбежал. Не разобравшись в деле, Кафиеро обвинил Бакунина в бездумной трате капитала, чуть ли не в мошенничестве. Между ними начался разлад. Для Бакунина это было неожиданным и тяжелым ударом. Ему ничего не оставалось другого, как отказаться от виллы, возвратить ее Кафиеро. Так он и сделал, оформив все необходимым актом.
Это случилось год тому назад, прошлым летом. Длительное время мало кто знал о новом месте жительства Бакунина, он ни с кем не переписывался. Казалось, что наконец он решил сдерживать неоднократные свои обещания — отойти от участия во всякой борьбе и вдруг... все выясняется, Кафиеро во всем разобрался, приехал просить прощения, а заодно и поговорить о деле.
— Италия борется, — рассказывает гость. — Получено сообщение, что провинция Беневенто бунтует. Там горная местность, есть свои люди.
Была уже глубокая ночь. Михаил Александрович то и дело закрывал глаза, лежал недвижимо, будто дремал, но как только Кафиеро прерывал рассказ, он приподнимался, опирался на локоть, просил:
— Продолжай, продолжай!
