...Бакунин как раз спал. Был полдень, а он имел привычку в это время отдыхать. Его жена — лет пятидесяти, с чистым белым лицом и беспокойными голубыми глазами — встретила гостей во дворе. Она сказала, что Бакунин спит, причем изрекла это безапелляционным тоном, сразу же отбившим желание что-либо у нее разузнать или чем-то поделиться с нею. Решили подождать, пусть проснется хозяин, а пока что устроились в небольшой, повитой виноградом беседке.
— Долго ждать не придется, — успокаивал Росс, — он ложится на час-полтора, не больше.
Арман заметно оживился, стал общительнее, будто одно лишь приближение к очагу великого Бунтовщика вселяло в него энергию, придавало сил. Да и высказывания его были осмотрительнее, сдержаннее, отличавшиеся по тону от тех, какие он позволял себе в дороге. «Видимо, не просто избавиться от влияния такой сильной личности, — подумал Сергей. — Одно дело говорить, подмечать чьи-то ошибки и совсем другое — завоевать сердца и умы, авторитет, да такой, чтобы даже ошибки воспринимались как чудо».
Вокруг виллы был довольно большой запущенный сад. Арман пошел и вскоре вернулся с корзиной душистых груш, за которые они тут же и принялись с жадностью голодных людей.
— Господин Росс, — послышался голос Бакуниной, — она, видимо, заметила, что они голодны, — я могу угостить вас чаем. Извините, вы очень изменились, и я не сразу вас узнала. — Женщина, казалось, хотела сгладить впечатление, произведенное своей неприветливостью, в глазах ее промелькнула улыбка, которая тут же погасла, но хозяйка уже была иной, более ласковой.
— Спасибо, Анастасия Ксаверьевна, — поблагодарил Арман. — Мы действительно очень изменились.
— Вы, кажется, собирались в Герцеговину?
— Мы как раз возвращаемся из этого похода, — болезненно усмехнулся Росс. — Возвращаемся бесславными, безденежными, без... Словом, без всего, чем должен жить нормальный человек.
— Знаю вас, знаю, — проговорила, нахмурив брови, Бакунина. — По своему знаю. А кто с кем поведется, от того и наберется. Так же, как ему ничего, кроме политики, не нужно, так и вам. Подождите, я мигом. — Она не стала больше разговаривать, быстро вошла в дом.
— Сердится, не понимает старика, — сказал Арман. — Польская кровь. Ее отец поляк, золотопромышленник. Михаил Александрович встретил ее в Сибири, когда был там в ссылке. Не мое дело, но я не потерпел бы ее ни одного дня, не посмотрел бы, что красива. Жена, не понимающая, не желающая понять увлечений мужа, его устремлений, его идеалов, — не друг, а враг.
— Не слишком ли ты в этом категоричен? — заметил Сергей. — Бакунину-то она нравится.
— Нравится. Да он просто не обращает на нее внимания. Ни в какие дела свои не посвящает. Это она к нам вдруг подобрела. Потому, может, что с далекой дороги. Обычно и близко никого не подпускает — ругается, гонит. Как цербер...
— Ну, хватит, хватит, — прервал товарища Сергей. — Быть в доме человека, пользоваться гостеприимством и хаять его по крайней мере неэтично.
— Если все сводить к этике, — возразил Росс, — то и получается, как нынче у нас.
— Видимо, это разные вещи, общественная борьба и семейные отношения.
— Семейные отношения такого человека — это и общественные отношения. И если в них впутывается недруг, от него необходимо избавиться. Ты не согласен?
— Частично.
Бакунина не заставила себя ждать. Вскоре перед ними шипела на сковороде яичница, в большом фарфором чайнике дымился чай, стояла тарелка с мелко нарезанным хлебом.
— Ничего другого сейчас нет, — словно извинялась хозяйка, — а яйца у нас всегда — Михаил Александрович любит.
Даже дух захватило! Яичница казалась необычайно праздничной — пищей богов, хотя ели они совсем не по-божьему, хватали, будто боялись, что вот-вот прозвучит сигнал тревоги, раздастся выстрел и надо будет все бросать, идти в атаку, в бой...
Прошло, вероятно, около часа. Путники успели перекусить, пойти к ручью, протекавшему в долинке за виллой, умыться, а хозяин все еще не показывался. Наконец, когда Сергей и Арман снова вошли в беседку и буквально впились в принесенные Анастасией Ксаверьевной газеты, на веранде послышались тяжелые шаги, рокочущее покашливание.
— Вот и Михаил Александрович, — сказал Росс. — Пойдем к нему...
Они вышли из беседки. Могучий человечище в огромнейших истоптанных сапогах, с небрежно заправленными в голенища широкими, неизвестно когда глаженными панталонами, большущей пятерней лохматил — будто вытряхивал — густую седую шевелюру. Крупная красивая голова его была немного наклонена вперед, глаза опущены — он не замечал гостей. Но вот Бакунин закончил свое странное занятие, выпрямился, взгляд его, тяжело уставившийся на двух молодых людей, вдруг вспыхнул, и хозяин, словно каким-то могучим толчком выведенный из оцепенения, раскинул для объятий руки и ринулся вперед:
— Господи!.. Михаил!
Голос его клокотал, как раскаты далекого грома, и сам он казался громовержцем, окончившим свои небесные дела и спустившимся на грешную землю.
