Достигнуть этого мирным, законным путем невозможно. Цари, попы, помещики и капиталисты никогда добровольно не расстанутся со своими богатствами, не отрекутся от власти, — поэтому все надо добывать силой, оружием, революционным путем. Народ всегда готов к борьбе, в нем постоянно накапливается стихийная сила. Надо только организовать, направить эту силу в нужное русло. В этом первейшая обязанность революционера. Он — искра, брошенная в стог соломы, от которого запылает все поле...
Скоро, скоро проснется люд, и горе тогда тиранам!
Кравчинского радостно встречают на заседаниях секции Интернационала, которые проходят каждую субботу, сам Лефрансе, председатель ее, предлагает ему вступить в их ряды; несмотря на острую дискуссию, развернувшуюся между ними, Лавров по-прежнему ценит его и приглашает участвовать в журнале, его статей ждут в «Работнике»... Но Сергей не торопится. По его мнению, всякое членство связывает волю, сковывает инициативу, а революционер должен быть свободным, независимым как в действиях, так и в мыслях. Пламенные речи Шалена, одного из активнейших деятелей Коммуны и затем французской эмиграции, остаются только речами и все более убеждают Кравчинского в безрезультатности такой деятельности. Ораторы, как он заметил, повторяются, варьируют свои мысли, но чего-то нового, значительного и свежего в их выступлениях нет, кое-кто из ораторов любуется своим красноречием, позирует, особенно если в зале присутствуют дамы...
И все же ситуация настолько сложна, групп и группок так много, что быть равнодушным к их спорам, расхождениям, в основе которых лежат часто и принципиальные вопросы, по крайней мере не умно. Кравчинский выступает, отстаивает, как ему кажется, единственно верные мысли. Его выслушивают, иногда поддерживают, а далее — ни шагу. Да и сам Сергей понимает: все они, в том числе и он, обречены на безделье. Что такое эмиграция, он убедился на собственном опыте. Основать журнал не смогли, добиться чего-либо, на что он так надеялся в герцеговинской кампании, не удалось.
А отечество ждет. Там битва, хотя и скрытая, но самая настоящая битва. Там гибнут, там мучаются в тюрьмах и на каторге товарищи, их надо освобождать, надо спасать.
В Петербурге назревали серьезные события. Вот-вот должны были состояться судебные процессы над участниками хождения в народ. Аресты начались еще несколько лет назад, продолжались они и сейчас; за решеткой оказались сотни людей, преимущественно молодежь. Немало арестованных без суда и следствия отправлены в ссылку, многие погибли, а томившиеся в тюрьмах ждали суда и приговора.
По возвращении в Петербург Кравчинский поселился у врача Ореста Эдуардовича Веймара, проживающего в центре, на Невском, в большом собственном доме, многие комнаты которого пустовали. Еще в начале народнического движения Веймар сблизился с революционно настроенной молодежью, всячески помогал ей. Личность его, как знакомого императрицы, была неприкосновенна. Царица в знак глубокой благодарности за совместную работу в лазаретах во время войны с Турцией подарила ему украшенный драгоценностями свой портрет.
Кравчинский встречался с Веймаром и ранее, в начале хождения в народ, но тогда настоящей дружбы между ними не установилось. Тем не менее сейчас они искренне обрадовались друг другу.
— Это прекрасно! Прекрасно, что вы возвратились, — приговаривал доктор, рассказывая о петербургских новостях. — Вы с нами, Сергей, и погорюете, и порадуетесь. Мы здесь одно интересное дело, великолепное, я сказал бы, дело совершили. — И он рассказал, как товарищи, оставшиеся на свободе, осуществили побег Кропоткина.
(Петр Алексеевич был арестован по доносу провокатора, затесавшегося в среду рабочих Александро-Невской части, где Кропоткин тайно читал лекции по истории Интернационала. Три года томился он в казематах Петропавловской крепости. Освободить его оттуда было делом маловероятным, однако друзья — Веймар был в числе ближайших — во что бы то ни стало решили добиться этого.)
— Насколько мне известно, — сказал Кравчинский, — до сих пор из Петропавловки еще никто не бежал.
— Верно, совершенно верно, Сергей, — продолжал Орест Эдуардович. — А мы рискнули. Сперва наладили переписку с Петром Алексеевичем, затем посоветовали ему требовать перевода из крепости в тюремный госпиталь.
— И это ему удалось?
— Да. Тюрьма настолько подорвала его здоровье, что он не мог даже ходить. А на второй месяц пребывания в госпитале он окреп. И мы начали разрабатывать план побега. Страшно жалели, что вас не было в Петербурге.
Сергею вспомнилась Москва, их скачки на лошадях по заснеженным улицам, когда они готовились отбить у жандармов Волховского...
— Смело, — заметил. — Что же дальше?
— Дальше мы действовали с Адрианом Михайловым. И другие, разумеется, помогали. Вспомнили вашу московскую историю с Волховским и перво-наперво купили рысака.
— Умопомрачительная затея! — восхищенно проговорил Кравчинский.
