— Молодец, — сказал Кравчинский и положил свою большую, широкую ладонь на руку гимназиста. — В нашем деле это важно. Придется еще не раз выдерживать атаки, давать сдачи... Пойдем пройдемся, — предложил неожиданно.
— С радостью! — воскликнул юноша.
Улица уже спала. Правда, в некоторых окнах рубленых домов еще горел свет, однако нигде не было видно прохожих. Ветер гнал легкую поземку, качал фонари, и в такт им медленно покачивались тени.
— Вы довольны вечером? — спросил Кравчинский...
— Очень! Спасибо вам. И за поддержку, и за...
— И еще за что? — Сергей приостановился, посмотрел на товарища.
— За это... милое... Морозик, — смущаясь, добавил юноша.
Сергей улыбнулся.
— Нет, правда. Мне очень нравится: Морозик. Отныне так меня и называйте. Это будет моя вторая фамилия. Кличка.
— Хорошо, — сказал Сергей. — Если вам нравится, пусть будет Морозик. — Вдруг он умолк, какое-то мгновение раздумывал, а потом сказал: — Кстати, товарищи говорили, что ваш отец крупный землевладелец, помещик. Это верно?
— Да. Хутор Борок Ярославской губернии — наше родовое имение. Но я готов от всего этого отказаться, — торопливо заявил гимназист. — Буду как все. Откажусь...
— Погодите, погодите, — прервал его Кравчинский. — Я не об этом. Наоборот, надо воспользоваться случаем и создать в имении крестьянскую организацию, оттуда наладить пропаганду революционных идей. Как вы думаете, удастся там что-то сделать?
Морозов остановился. Его поражало бесстрашие шедшего рядом с ним человека. Только что вернулся из тяжелого и опасного «плавания» в народном море, его разыскивают жандармы, а он снова готов на подвиг.
— К сожалению, — ответил Морозов, — имение на отлете, плохо связано с соседними селами. Вероятно, ничего не выйдет.
— Жаль. Мы бы туда кого-нибудь послали.
— Там все на виду, ничего не утаишь, не спрячешь.
— Плохо, — сказал Кравчинский.
Помолчали. Из-за поворота вылетел и промчался мимо извозчик, тонко скрипнул под полозьями снег, и снова стало тихо.
— Ваш отец кто? — неожиданно спросил Сергей. — Реакционер?
— Нет, — поспешил заверить Морозов, — он противник реакции, но... не представляю, что бы он сделал, если бы в своем имении обнаружил пропагандиста.
— М-да... И как же вы в таком положении собираетесь идти в народ, в революцию?
— Я уже сказал: порву со своими... как Корвин-Круковская[1], или...
— Будет трудно, опасность подстерегает нас на каждом шагу, — прервав его, продолжал Кравчинский. — А там тюрьма и, что греха таить, каторга, может, и виселица... Вы над этим думали?
— Напрасно вы меня отговариваете, — ответил юноша. — Решение мое не легковесное. Я всегда помню о судьбе декабристов.
— И не жаль вам своей юности... своего положения? — Кравчинский, не ожидая ответа, добавил: — Мы должны быть ригористами, если хотите — альтруистами в полном смысле этих слов! Иначе дело, за которое взялись, за которое боремся, не будет иметь успеха.
Гимназист слушал не прерывая. Когда Сергей закончил, спросил:
— Сказанное в одинаковой мере касается всех или только меня?
В его тоне Кравчинский уловил легкую иронию, усмехнулся, с приязнью посмотрев на собеседника. Мог бы и не отвечать — оба понимали, зачем и почему это сказано, — все же ответил серьезно:
— Всех.
— Я вот и думаю: меня пугаете, а к вам это как будто и не относится. Будто вы намного старше меня.
— На несколько лет, а все-таки старше, — поднимая воротник пальто, рассудительно проговорил Сергей. — И, как старший, должен вас предупредить.
— Спасибо. Я понимаю.
Уже была поздняя ночь, лишь кое-где светились одинокие окна.
— Вам далеко до дома? — поинтересовался Морозов.
— Вы спросите, есть ли он у меня, этот дом.
— Я имел в виду квартиру... временное помещение.
— Живу где придется. Как заяц, запутываю следы.
— Тогда, может, пойдемте ко мне? — предложил юноша. — Пока я не порвал со своими, у меня еще есть пристанище, — добавил полушутя.
Сергей, однако, не принял шутки, молча положил ему на плечо руку, и они пошли назад.
Олимпиада, Липа, жена богатого, но психически безнадежного больного тамбовского помещика Алексеева, снимала в одной из московских гостиниц роскошный салон. Комнаты, обставленные мягкой мебелью, рояль, дорогие ковры и гардины создавали атмосферу уюта, располагавшую к непринужденным беседам. Миловидная и обаятельная хозяйка обладала сильным контральто и часто по просьбе собиравшихся пела песни, множество которых знала наизусть. В этом жилище всегда было многолюдно. Даже в поздний вечер здесь можно было встретиться с веселой молодежной компанией. Гостиничная прислуга, которая поначалу дивилась поведению знатной дамы, в конце концов привыкла к ее чудачеству.
Богатым да еще красивым все позволено.
Между тем посетителям салона Олимпиады далеко не всегда было весело. Весельем только прикрывались, маскировались от посторонних глаз события, которые здесь происходили. Салон был местом нелегальных встреч, явкой, куда стекались посланцы петербургских, киевских и некоторых других кружков.
