Часто скрывались, дневали и ночевали в салоне те, кого усиленно разыскивала полиция, кому негде было остановиться, найти хотя бы какой-нибудь ночлег. Случалось, что таких набиралось десяток и больше, но гостеприимная хозяйка все равно всех размещала, всем давала пристанище. Устраивались на стульях, в креслах, на диванах, а то и просто на полу.
Время от времени наведывался к Липе и Кравчинский. Сергею импонировали самопожертвование и отвага этой женщины. Приятно было слушать ее мелодичный голос, который успокаивал и напоминал ему что-то далекое, едва уловимое, в чем слышался голос его матери, видеть две большие, сбегавшие по плечам темно-русые косы, чем-то напоминавшие материнские...
Он пытался не думать об этом, приглушить схожесть, чтобы не жгла, не волновала душу, а все же — чувствовал — приходит сюда не только по обязанности, по необходимости встретиться с друзьями, единомышленниками.
Липа увлеклась идеей организации мастерской, где будущие пропагандисты, те, кто весной должен был идти в народ, обучались бы какому-либо ремеслу. Так, мол, лучше, безопасней, будут основания странствовать от села к селу и останавливаться там на нужное время. Большинство, с кем она советовалась, было за сапожничество.
— Да, но ведь на хорошего сапожника долго учиться, — возражали некоторые. — Пошить красивую обувь не так-то легко. Не лучше ли выбрать что-либо попроще?
— Крестьянину лишь бы крепко, чтобы носилось. Красота ему не столь важна, — убеждал Сергей, тоже склонившийся к мысли о сапожничестве. — Да и времени тоже много до теплых дней, научимся.
Олимпиаде и Николаю Морозову, который, кажется, влюбился в эту женщину, потому что при встречах с нею смущался, краснел, поручили подыскать помещение для мастерской, а учителем Кравчинский посоветовал пригласить знакомого еще по Петербургу близкого к их кругам сапожника-финна. Шишко надлежало связаться с ним, предложить ему эту работу.
После долгих поисков помещение наконец нашли. И, к большой радости Морозова, приятной для него неожиданности, под объявлением о сдаче помещения он увидел подпись: «Госпожа Пичковская».
— Чудеса! — чуть было не воскликнул Николай. — Да это же мать моего товарища Феди Пичковского! Почему я его раньше не спросил?
— А вы и не могли его об этом спросить, — заметила Олимпиада. — Это же дело тайное. Ваш вопрос мог его насторожить. Между прочим, он как, надежный человек?
— Да. Правда, я ни о чем таком с ним не говорил, но впечатление он оставляет хорошее.
Дом Пичковских находился в глухом переулке на Плющихе, вдалеке от центра, за высоким старым забором. Чтобы попасть в дом, надо было войти в калитку, миновать заваленный разным хозяйственным хламом дворик и по низеньким ступенькам подняться на крыльцо.
— Да мы здесь не то что мастерскую — целую кооперацию откроем, — шутили друзья.
— Правда, липовую, — намекали на имя основательницы.
— Это уж как для кого.
Несколько небольших комнат на первом этаже, окна которых выходили на все стороны, целиком их устраивали. Отсюда в случае надобности сравнительно легко можно было улизнуть незамеченным и задворками выйти куда угодно.
Предстояло еще купить инструмент, кожу, но с этим задержки не было, на базарах довольно быстро приобрели все необходимое. Неизвестно по каким причинам задерживался только мастер-финн. Деньги на дорогу ему должны были дать петербургские товарищи, адрес сообщил Шишко еще в первом письме-шифровке... В чем же дело? Ведь все сроки прошли.
Разгадка пришла неожиданно. В один из дней, разуверившись в приезде мастера-сапожника, друзья засели за работу сами. И вдруг Таня Лебедева, оставшаяся в Липиной квартире на дежурстве, — там на случай чьего-либо приезда всегда кто-то оставался, — привела в мастерскую высокого белокурого человека в коротком, ладно пошитом тулупчике и в шапке-финке.
— Айно! Дружище! — бросился к нему Кравчинский. — А мы тебя ждем. Вот видишь, уже сами начали. В чем дело? У вас все благополучно? — забросал гостя вопросами. — Как Перовская?
Айно медленно разделся, потер озябшие на холоде руки и лишь после этого проговорил:
— Перовскую освободили. В связи с отсутствием улик. Она теперь вместе с матерью в Крыму. Зато схватили Кропоткина. В Петербурге поголовные аресты.
Известие, хотя его и нельзя было назвать неожиданным, ошеломило.
— Жандармы и агентура шныряют по всем уголкам, — продолжал Айно. — На вокзалах усиленные патрули. Из города не выбраться. Вынужден был ехать на возах с дровосеками до станции Тосно, а потом уже пересел на поезд.
— Кто-то еще арестован?
— Кажется, взяли одну из Корниловых. Страдают более всего «Долгушинцы»[2]. У них полный провал. Разгром... Но хватают всех, — добавил Айно.
Рассказ потряс Кравчинского, будто что-то погасил в нем; молодой высокий лоб покрылся резко очерченными морщинами, брови нахмурились.
