С Николаем Алексеевичем Грибоедовым, у которого скрывалась Вера, Кравчинский был знаком еще по Женеве, где тот был некоторое время в эмиграции. Николай Алексеевич служил в Государственном банке, а проживал в Песках. Туда Сергей и поехал в один из будничных дней, утром, когда люди заняты и меньше слоняется зевак. Провожала его Фанни, она после суда над Верой принимала участие в стычке с полицией, поэтому знала Засулич, знала и новое ее местопребывание.
Бричка весело неслась по утренним улицам города. Фанни молчала, слегка прижимаясь к Сергею. Кравчинский всем своим существом чувствовал, что все более скучает без этой девушки, что каждая их встреча оставляет в его душе что-то необыкновенно хорошее... Что же это? Может быть, чувство, которое он всегда гнал из сердца, хотя и понимал, придет время, и оно, это чувство, которому подвластны все, заполонит и его.
Ему двадцать семь. Вот-вот, на днях, тринадцатого, исполнится... Где-то Новый Стародуб — его колыбель, первая житейская пристань; Славянск с могилой отца, Михайла Фаддеевича; Кременчуг, где мать с внучками — детьми рано умершей Анны, сестры... Где-то брат Дмитрий... Как давно это было!.. Проведать бы, да все некогда...
Двадцать семь. Возраст зрелый. Сделано же — хотя и ценят его за что-то — мизерно мало. Надо торопиться. Она, думал о Засулич, сразу начала с того, к чему они никак не приступят. Убийство — преступление, но одних проповедей мало. Наступает время действия. Жестокость за жестокость, кровь за кровь. Палачи сами подводят себя к этому.
Солнце едва-едва пробивалось из-за туч, скупо освещало повлажневшие за ночь дома, мостовые. С Балтики веяло свежестью.
— Тебе не прохладно, Сергей? — спросила Фанни.
Удивительная вещь! Столько встречалось девушек, а почему-то таких чувств, как к ней, к Фанни, не ощущал. Она волнует. Волнует ее веселость, блеск глаз, улыбка...
Бричка подкатила к дому, остановилась.
— Нам выходить.
«Влекут ее доброта, искренность».
Сергей рассчитался с извозчиком, сошел, подал руку девушке.
«Кто знает, чем вызывается, из чего соткано это чувство», — подумывал.
Поднялись на второй этаж. В коридоре попахивало кухней.
Перед обитой старым одеялом дверью остановились. На звонок — его пришлось повторить несколько раз — вышла девушка.
— Вы к кому? — Большие, очерченные длинными ресницами серые глаза остановились на неизвестном, но сразу загорелись при виде его спутницы. — Заходите, заходите. Я одна, поэтому и не торопилась открывать, — сказала она, когда гости вошли в небольшую приемную. — Хозяйка пошла с маленькой к врачу, Николай Алексеевич на службе, а я...
Фанни их познакомила. Некоторое время они восторженно смотрели друг на друга, будто говорили: «Так вот вы какие!», затем Вера — Сергей сразу понял, что это была она, — сказала:
— Рада вас видеть.
— Благодарю, — ответил Сергей. — Я восхищен вашим мужеством.
— Это было, прошло... — холодно ответила Засулич.
— Вера хотела бы каждый день стрелять в треповых, — сказала Фанни, — а поскольку это невозможно, то настроение у нее неважное.
— Ты почти права, Фанни, — согласилась Засулич. — Если бы я была осуждена, в тюрьме, то в силу обстоятельств не могла бы ничего делать и не мучилась бы. Но теперь, вырванная вами из когтей полиции, я должна снова браться за дело, а это так сложно. Меня слишком оберегают, нянчат... Поверьте, — обратилась она к Кравчинскому, — оправдание на суде вызвало у меня не радость, а удивление, недоумение, странное чувство, схожее с разочарованием. Как так? Я стреляла, хотела убить самого градоначальника — и вдруг меня оправдали. Это не укладывалось в моей голове.
Разговор, думы, которыми она, видимо, жила все это время и которые вдруг нашли выход, пробудили в ней новые чувства, и девушка заговорила, давая им полный простор. Глаза ее вдруг потемнели.
— Надо радоваться, что все для вас так закончилось, — успокаивал ее Кравчинский. — Ваш выстрел прогремел на весь мир.
— Прискорбно, что Трепов остался жив, — вздохнула Вера.
— Прискорбно, — согласился Сергей. — Но отныне и Трепов, и другие поняли, что зло, чинимое ими, не безнаказанно. Возможно, что прогремит еще не один карающий выстрел... или взрыв.
Комната, в которой они сидели, была небольшая, и весь их разговор сопровождало громкое тиканье настенных часов, как бы утверждавших, что сказанное — так, так! — непременно сбудется, осуществится, что время работает на них, на революционеров.
— Я был в Женеве, когда узнал о вашем выстреле, — сказал Сергей. — Видели бы вы, какую радость вызвало это известие среди наших эмигрантов! После стольких лет молчания, арестов, преследований — как гром среди ясного неба... Если хотите, ваша акция ускорила и мой приезд. Спасибо вам, Вера.
Засулич смутилась, ее тонкие губы нервно передернулись.
