— Страх что творилось, когда Веру выпустили после суда, — сказала Фанни. — На улице возле здания — народу! Ни пройти, ни проехать. Это, пожалуй, и помогло спасти ее. Когда жандармы бросились, чтобы схватить Веру, мы все нахлынули на них и оттеснили... Плотность толпы не позволила им пробиться к Вере, а тем временем ее увезли товарищи.
— Я сперва не сообразила, в чем дело, растерялась, — сказала Засулич, — потом, слышу, кто-то меня за руку тянет, вталкивает в бричку... Поняла, когда оказалась у Веймара.
— Почему вам у него не понравилось?
— Роскошь угнетала, — ответила Засулич. — Просторные комнаты, дорогая мебель...
— Напрасно. Там спокойнее.
— И здесь пока что тихо. К тому же проще. Я люблю простоту.
«Она совсем не обеспокоена своим положением, — подумал Сергей. — Между тем ее каждую минуту могут схватить».
Посидели около часа. Вера просила привлечь ее к какому-нибудь делу, не держать вот так вот в укрытии, тем более — не отправлять за границу. В словах ее было столько задушевности и искренности, что Сергею в какое-то мгновение стало жаль ее: представил ее там, среди ежедневных женевских дрязг, и сердце его сжалось. «Вот так и пропадают наши лучшие силы, — подумалось ему. — Одни в застенках и казематах, другие — в нудном до невозможности заграничье. А здесь они так нужны! Так нужны!»
...Потом Фанни пригласила его на обед. Уютная, скромная квартира на Лиговке, солидные родители, щебетунья сестричка Саша. Он и здесь, в гостях, разыгрывал из себя князька, правда, не весьма богатого, обедневшего, но еще довольно цепкого к славе, к популярности. И внимательного к дамам. И к таким девушкам, как Фанни. Она ему очень нравится, пусть не думают, что он какой-то соблазнитель, ловелас, — у него относительно Фанни серьезные намерения.
Сергей никогда не выступал в роли влюбленного, не говорил так велеречиво, изысканно. И когда закончился обед и они поехали в его бывшую альма-матер — в Лесное, Кравчинский, вспоминая всю эту домашнюю беседу, краснел, смущался, хотя и находил в ней для себя нечто приятное.
Как ни тяжко было переживать утрату стольких верных товарищей, как ни болела по ним душа, все же и она прояснялась в минуты радости, вызванной пусть даже незначительной удачей. А им в последнее время действительно везло: оправдание Засулич, побег из Лукьяновки, организация подпольной типографии, где он, Кравчинский, уже сумел издать отдельным оттиском свою работу «По поводу нового приговора», отставка графа Палена, которую Сергей связывал с его страхом перед революционерами, и в конце концов благополучное возвращение в Петербург, его деятельность здесь... Что ни говори, а все это вместе взятое удачи, и немалые.
Сергей жил под впечатлением этих событий и усиленно готовился к своей главной, вымечтанной, без которой уже не представлял своего дальнейшего существования, акции. Мучитель и вешатель — шеф жандармов, генерал-адъютант Мезенцев, казалось, «доступнее» графа Палена. Этот и вел себя свободнее, и привычек он придерживался самых обыкновенных — любил покрасоваться и побахвалиться своей непосредственностью. Кравчинский довольно быстро узнал места прогулок генерала, распорядок дня, ему казалось, что самым удобным моментом для нападения явится время утреннего моциона Мезенцева, когда он заходил в часовню на Невском. Раз или два Кравчинский уже «примерялся» — встречался с генералом на Михайловской площади — и... и убедился: действительно, нужен заслон, нужен хотя бы один надежный товарищ. А положение таково, что даже кучера не из кого подобрать! Сергей злился, нервничал, ждал приезда кого-нибудь из группы Перовской. Они вот-вот должны были подать о себе весточку.
Как-то, будучи невдалеке от редакции журнала «Дело», Сергей зашел туда — рассчитывал напечатать в нем что-либо из своих переводов. В журнале работал его давний знакомый Константин Станюкович, много лет прослуживший в управлении железных дорог в Харькове. Украина была ему близкой и родной, и это когда-то сблизило его с Сергеем, случалось, что они вместе бывали на вечерах в «Деле», у них всегда были общие темы в беседах, общие интересы. Кость, как Сергей по-дружески называл Станюковича, был на семь лет старше его, однако это никак не влияло на их отношения. Станюкович уже печатался, увлекался поэзией Тараса Шевченко, даже перевел его стихотворение «Садок вишневый коло хаты...», что еще сильнее потянуло к нему Кравчинского. Позднее судьба повела их по разным путям-дорогам, надолго разлучила, но чувство приязни все же сохранилось в их сердцах. Недавно они встретились мимоходом; Константин Михайлович удивился было внешности и поведению давнего друга, который довольно ловко играл роль «кавказца», лишь в разговоре понял причину такого перевоплощения. Они условились встретиться еще раз. И вот теперь, увидев Кравчинского в дверях своего кабинета, Станюкович воскликнул:
— А-а, заходи, заходи! Есть новости. Думаю, это тебя интересует. — И подсунул гостю газету. — Читай вот здесь.
