Прометей № 2 полностью

Термидорианский период стал временем значительно больших политических свобод, чем режим Робеспьера. Но вместе с политическими свободами буржуазия получила и свободу экономическую, прежде всего пресловутую «свободу торговли»: «максимум», ещё не отменённый, на деле уже не соблюдался, результатом стало резкое ухудшение положения городской бедноты. При неплохом урожае 1794 года следующая зима стала для парижских санкюлотов жесточайшим испытанием. Они буквально умирали от голода: заложив свою утварь в ломбарды, всё-таки не могли купить себе достаточно хлеба и дров. На почве голода участились самоубийства, в том числе и коллективные: матери, прежде чем убить себя, убивали своих детей, которых не могли прокормить. А в это время сбросившая маски буржуазия жировала вовсю, выставляя напоказ свою роскошь. На улицах Парижа появились шикарные экипажи, в ресторанах господа объедались изысканными яствами, дамы «блистали» драгоценностями; по улицам шатались толпы расфранчённых юнцов из богатых семей (т. н. «мюскадены» — мускусники, как их прозвали за привычку злоупотреблять духами): они избивали попадавшихся им навстречу якобинцев и рабочих, разрушали статуи Марата и других мучеников революции, срывали в театрах спектакли, заставляя актёров петь гимн во славу термидора, и т д.

Бабёф, чьё «дело» было передано в суд города Лан (который отменил пикардийский приговор и назначил новое расследование), был освобождён под залог и вернулся в Париж практически накануне 9 термидора. К сожалению. он не разобрался сразу в сути контрреволюционного переворота (об этом подробнее расскажем во второй части данной статьи). Но уже осенью он резко критиковал термидорианский Конвент за его антинародную политику, а в страшном голодном январе 1795 г., Бабёф в 31-м номере своей газеты «Трибун народа» первым призвал народ к восстанию — «мирному восстанию» вроде событий 31 мая 1793 г.: мощной вооруженной демонстрации народа. Именно по такому сценарию развивались события весной 1795 года: санкюлоты Парижа дважды в апреле и мае (12 жерминаля и 1–4 прериаля) поднимались на борьбу — огромные вооруженные толпы захватывали Конвент, их основными лозунгами были: «Хлеба и Конституции 1793 года!». Но оба эти выступления были подавлены, вожаки повстанцев и шестеро депутатов Конвента (так называемая «вершина»: Ж. Ромм, А. Гужон и их товарищи, решившиеся своими выступлениями поддержать требования инсургентов) были казнены, 4-го прериаля санкюлоты Сент-Антуанского предместья под дулами пушек вынуждены были сдать имевшееся у них оружие.

В событиях Жерминаля и Прериаля Бабёф не участвовал — ещё в феврале он за свои острые, крайне смелые статьи был вновь арестован и вскоре вывезен из Парижа в Аррас видимо для того, чтобы убрать опасного борца подальше от предместий столицы. В Аррасе Бабёф напряженно работал — именно там окончательно созрел его план создания «общества совершенного равенства». В аррасской тюрьме был написан знаменитый «Манифест плебеев», там же Бабёф нашёл и своего первого горячего последователя — молодого гусарского капитана Шарля Жермена — и некоторых других сторонников. Так было положено начало «Ордену равных», как в полушутку называл Жермен союз товарищей, принявших идеи Бабёфа.

В сентябре 1795 года Бабёфа и Жермена перевели в Париж, в тюрьму Плесси. Там к этому времени собрались уцелевшие революционеры разных левых течений — робеспьеристы, «бешеные», эбертисты, активисты шометтовской Парижской коммуны и районных муниципалитетов, революционных комитетов, комитетов бдительности, разных народных обществ и т. д.[53] Все они были недовольны тем, что после 9 термидора революция, по выражению Бабёфа, «пошла назад», и думали только о том, как снова двинуть её вперёд, к цели общества — «всеобщему счастью»[54]. Здесь нужен был качественный теоретический скачок, нужно было подняться на новую идейную ступень — от робеспьеровского мелкобуржуазного эгалитаризма и санкюлотской уравнительной демократии к коммунизму — и программа Бабёфа, чётко указывавшая, в чём корень зла (в частной собственности) и дававшая ответ на вопросы «куда идти?» и «что делать?», стала для не смирившихся с буржуазной действительностью настоящим откровением. Так в тюрьмах сложился костяк движения[55] «равных».