— Тихвинский, что ли? — уточнил Фаттах. Тихвинский машиностроительный завод был монополистом по изготовлению железнодорожных костылей и основой Горныйского бизнеса на железнодорожных зачетах.
— Да.
— Ну так продай его нам.
— Не понял.
— Что ж тут непонятного? Зачем я буду защищать твой завод? Ты, Афанасий, определяйся, с какой ты стороны. А то ты хочешь, чтобы мы решали твои проблемы, — а что мы получаем взамен?
Горный помолчал.
— Это не вы решаете мои проблемы. Это я решаю ваши. Костя меня просил…
— Погоди! Что значит — наши проблемы? У тебя отбирают бизнес, железную дорогу. Это твои проблемы, мы завтра пойдем и вон, через полпреда все будем возить. У нас сейчас убытки, потому что мы возим через тебя, а через тебя дороже. Твой бизнес только нами держится, и ты его хочешь сохранить как свой бизнес?
— Фаттах, Степан мне обещал…
— Да что Степан понимает в бизнесе! — резко сказал Фаттах.
Горный молча поднялся и покинул казино.
Понедельник начался для Сергея Ахрозова с очередной склоки. С утра не было начальника ремонтного цеха — сучонок вчера напился и сорвал совещание, ночью кто-то разорил оставленный без присмотра БелАЗ, и вдобавок от энергетиков пришло очередное письмо, в максимально хамских выражениях утверждавшее, что комбинат просрочил платежи за электроэнергию аж на два дня.
Ахрозов созвал совещание и велел ни с кем не соединять, а когда совещание кончилось, оказалось, что ему звонил мэр и что Люба этого не передала.
Ахрозов вызвал Любу в кабинет и начал на нее орать.
— Какого…? — орал Ахрозов, — есть список людей, с которыми я разговариваю при любых обстоятельствах! Ну и что, что никого не соединять? К Аркадьеву это не относится! Как можно так работать?
С крупного продолговатого лица Любы уже готовы были сорваться первые слезы.
— Почему в предбаннике все время накурено? — продолжал Ахрозов, — Что значит, — я запретил отлучаться с рабочего места? Ты бы еще на рабочем месте еб…
В этот момент раздался осторожный стук в дверь, створка ее приотворилась, и в кабинет просунулась мордочка Насти.
— Ой, Сергей Изольдович, — сказала она, — а вы заняты? А то мне сказали, что вы заняты…
Ахрозов покраснел, и непроизнесенное окончание фразы застряло у него в глотке.
— Ладно, Люба, иди, — сказал он.
— А вы?
— А я девушке обещал комбинат показать, — сказал Ахрозов.
Люба сглотнула слезы и вышла, стараясь не смотреть на молодую сестренку начальника службы безопасности.
Экскурсия вышла интересной, потому что жизнь для Насти вообще была интересная штука. Сначала машина долго-долго ехала между белых барханов, которые изумительно подошли бы для съемок фантастического фильма, — это были отвалы комбината.
Отвалы, перерезанные следами грузовиков, простирались на несколько километров, время от времени на пути возникали насосная станция или линия электропередачи, и тогда Ахрозов вылезал из машины, заходил на станцию и придирчиво инспектировал каждый гвоздь. При виде его рабочие немедленно принимались работать, и Ахрозов тут же начинал кричать.
На самом комбинате шум был ужасный. Гигантские мельницы вращались, как колеса судьбы, железные поручни над железным полом были покрыты жирным черным осадком, и когда Ахрозов зашел на склад, рабочие бросились тушить на складе свет.
— Раньше надо было экономить свет, когда я не пришел, — сказал Ахрозов, — а теперь что? Я вон человеку хочу склад показать.
Но, против обыкновения, не ударил мастера и даже не выругал его.
Потом завод кончился и началась природа. Черный джип Ахрозова миновал карьеры и железнодорожную станцию, и наконец поехал вдоль неширокой в этих местах Туры. Река текла в глубоком овраге, обросшем со всех сторон кустами и елями, и из оврага оглушительно трещали лягушки. В овраге было холодней, чем вчера в степи, зелень на земле уже истлела, и среди облетевших кустов горели гроздья рябины.
Потом река раздалась и превратилась в дивной красоты пруд. На другом его берегу из-за кедров и елей выглядывали роскошные каменные дачи, и на причале качались две белобоких яхты: Богоявленский пруд считался один из красивейших мест региона, Несколько самых богатых людей области, в том числе Афанасий Горный, обустроили здесь свои резиденции.
— Ой, ежевика! — вскрикнула Настя и сбежала с дороги, вниз, туда, где на длинных буро-зеленых плетях ежевики виднелись черные крупные ягоды.
Кусты ежевики расползлись по старой плотине, отделявшей пруд от Туры.
Приглядевшись, Настя заметила остатки огромного железного колеса, а с другого края плотины — кирпичный вытянутый дом с выбитыми окнами и датой, выложенной под самой крышей: 1893. Сквозь трещины в плотине сочилась вода.
Ахрозов, спустившийся вслед за ней, стал озабоченно трещины разглядывать.
— Это что? — спросила Настя.
— Старая электростанция, — ответил директор. — Здесь еще Синебрюховы построили целый каскад электростанций. Первый каскад в России, тут же тоже тогда руду добывали. На Богоявленке.
— А почему их забросили?
— Невыгодно. Река небольшая, сейчас совсем другие мощности нужны. Во-он, внизу у Нижнесушинки еще одна плотина.
