В ресторане все было как нельзя лучше: он был обустроен в провинциальном великосветском стиле, с золочеными канделябрами над белыми столиками и очаровательными официантками в коротких сиреневых юбках. Горящие на столах свечи отражались в зеркальных стенах, вокруг них все тонуло в полумраке, в середине зала пылал огромный камин, и Настя чувствовала себя ужасно довольной: ее, как взрослую, привезли в большой красивый ресторан на большом черном джипе, и человек, сопровождавший ее, был самый главный человек в городе, и секьюрити при входе почтительно кланялись ему, а когда охранники Ахрозова прошли через металлоискатель, в их карманах зазвенело, но секьюрити не остановили их немедленно, а только несмело спросили:
— Оружие есть?
— Есть, но мы стрелять не будем, — пообещал Ахрозов, и Настя при этом ответе гордо вздернула головку. Она почувствовала, что все взгляды устремлены на нее.
Ужин тоже был выше всяких похвал: Настя съела десяток устриц и толстую-толстую отбивную, и еще салат из гребешков, и даже стащила половинку бифштекса с тарелки Ахрозова. Она очень проголодалась.
Они уже ели десерт, когда Настя заметила за соседним столиком компанию развязных парней в кожаных куртках. Настя толкнула Ахрозова под локоть и спросила:
— А эти чего здесь делают?
— Это их ресторан. Точнее, Мансура.
— А почему мы тогда сюда пошли?
Ахрозов слегка замялся, покраснел и ответил:
— Это единственный приличный ресторан в городе.
— А у завода свой ресторан есть?
Ахрозов покраснел еще пуше и выдавил:
— Да.
— Тогда пошли туда, — сказала Настя. Ахрозов молчал.
— Ну Сергей Изольдович, ну пожалуйста! — взмолилась Настя. — Ведь там у вас, наверное, девочки голые пляшут, да?
В ресторане Ахрозова голые девочки не плясали. Они плавали в бассейне с прозрачными стенками.
— Ну хорошо, — сказал Ахрозов, — только мне надо заехать переодеться.
Апартаменты Ахрозова, которые многим окрестным крестьянам показались бы невероятно роскошными, для генерального директора были более чем скромны.
Ахрозов жил даже не в «турецкой деревне», куда в гостевой дом определили Гришу, а просто в одноэтажном флигельке на территории бывшего партийного пансионата «Иволга». Номер был двухкомнатный, с маленькой прихожей, застланной порыжевшим ковром, с гостиной и большой спальней. К спальне был пристроен широкий солнечный балкон, а к гостиной — небольшая кухонька. Они прошли в кухню, — Чаю будешь? — спросил Ахрозов.
Насте почему-то очень хотелось пить.
— Да.
Ахрозов захлопотал на кухне около чайника. Сквозь приотворенную дверь Настя видела его широкую спину, обтянутую черной фуфайкой, и сидящие мешком брюки. Директор делал все споро, по-холостяцки, — через минуту белые с синим ободком чашки уже стояли на столе и тут же громоздились нарезанные горкой бутерброды с сыром. Из стенного шкафа была извлечена непочатая бутылка коньяка, а из холодильника — запотевшая баночка кока-колы.
Ахрозов оборвал с бутылки пробку и налил коньяк в два стеклянных стакана, таких же, в которых в столовой подавали кисель и молоко.
— Я не буду, — поспешно замотала головой Настя.
Ахрозов не стал настаивать и выхлебал свой стакан сам, до половины.
На кухне запел чайник, и тут же зачирикал мобильный телефон. Ахрозов, разговаривая, поднялся со стула. Через минуту он вернулся со свежезаваренным чайником. Поступь у Ахрозова была мягкая и тяжелая, как у мишки, который подходит к улью с медом. Мобильник пискнул было снова, но Ахрозов отключил его и кинул куда-то на сервант.
Чай был густой и прозрачно-коричневый, как раз такой, какой нравился Насте.
— Сахару? — неловко спросил Ахрозов. Настя наморщила лобик.
— Не. Печенья.
Ахрозов распахнул дверцу шкафа и принялся рыться в поисках печенья. Но печенья в квартире не оказалось. Директор слишком привык питаться где придется, — или в столовой для инженеров, или в ресторане. Ахрозов прошел в спальню и нажал на интерком. Через минуту в дверях образовался охранник.
— Печенья принеси, — сказал Ахрозов.
Охранник оглядел ничего не выражающим взглядом Настю и исчез. Директор вернулся в кухню, опустился на крякнувший под ним стул и допил остатки коньяка.
За окном стремительно, как это бывает на юге, темнело. Вдоль дороги, бегущей по гребню озера, выстроилась во фрунт цепочка огней.
— А вы здесь совсем один живете? — спросила Настя.
— Да.
— А жена есть?
— Нет, — сказал Ахрозов, — жена сбежала.
Черные как ежевика глаза Насти удивленно расширились. Она нерешительно облизнула губки, не зная, задавать вопрос или нет. Ахрозов поглядел на нее и сказал:
— К режиссеру какому-то. В Питер.
— Почему в Питер?
— Не знаю. Она у меня всегда такая была… интересная, знаешь. Все Пастернак, да Бальмонт, да серебряный век… А тут я со своими железками. Она меня каждый вечер шпыняла: а ты, мол, знаешь, какие стихи Пастернак про осень написал?
— А какие?
— А фиг его знает… Она и сама не знала.
Ахрозов налил себе еще коньяка, разбавил его кока-колой и выпил. Коньяк и кока-кола оба были коричневыми, и Настя не могла понять, сколько кока-колы было в стакане, а сколько спиртного.
— А этот… крутился… в кино обещал снять.
— Снял?
