Поездка была недолгой: спустя десять минут «мерседес» нырнул в раскрытые ворота одного из арбатских особнячков. На особнячке не было ни одной вывески, и вход в него располагался не с улицы, а со двора, перекрытого высоченным, с телекамерами забором.
Ахрозов ожидал, что машина остановится у подъезда, но не тут-то было: в стене особнячка открылись ворота, и машина въехала по пандусу в небольшой подземный гараж.
Ахрозов, не дожидаясь стриженого мальчика, отворил дверь и вышел из машины. В гараже царила полутьма, словно в вырытой, но еще не засыпанной могиле. Фары «мерседеса» отражались от луж на бетонном полу и хромированного лифта в дальнем конце. Около лифта стояли двое охранников с рациями в руках и кобурами на поясе. Еще один охранник подошел к Ахрозову.
— Вам сюда, — сказал он, указывая на лифт.
Пока они поднимались, охранник несколько раз переговаривался по рации.
Ахрозов сам был не новичок в том, что касается мер безопасности. Но то, что он наблюдал, было не безопасность. Это было шоу.
Наискосок лифта на третьем этаже во всю стену располагалось зеркало, удваивая и без того немаленькую площадь особняка. Приемная была огромной, и ни одной из дверей, ведущей из приемной, не было никаких табличек. Дверь слева была открыта, и за ней виднелся длинный обеденный стол. Дверь направо была закрыта, судя по всему, это был кабинет.
Секретарш в приемной не было: за одним из столов сидел невыразительный человек в штатском.
— Прошу, — сказал охранник, становясь у дверей кабинета.
Ахрозов толкнул дверь и вошел. В кабинете можно было б устроить теннисный корт. У дальнего конца его возвышался породистый стол красного дерева и высокое, похожее на трон кресло. Сейчас кресле было пусто.
Чуть дальше стоял диван белой кожи и кресла окружавшие низенький стеклянный столик. Под по верхностью столика плавали серые округлые рыбки — пираньи. В радужном стекле отражался экран видеомагнитофона, и на экране этом был вчерашний номер в «Кремлевской».
На диване сидел круглолицый человек в бежевой водолазке и с совершенно белыми волосами.
Это был не Бельский. Это был Константин Цой.
— Садись, Сережа, — сказал Цой. — Хочешь посмотреть?
— Да.
— Что, не помнишь, что делал?
— Все помню.
Цой щелкнул ленивчиком, и изображение ожило. Съемки продолжались минут семь. Это были съемки хорошей оптикой. Класс изображения был даже выше, чем на любительской VHS. На пленке было очень хорошо видно, что никакого хобота у Анастаса нет.
Пленка закончилась. Ахрозов сидел в кресле и глядел, как плавают под стеклом пираньи.
— Выпить хочешь? — спросил Цой.
— Не в этом офисе и не из твоих рук.
Цой достал из шкафа бутылку с минералкой и два тяжелых стакана венецианского стекла. От вида холодной воды у Ахрозова пересохло в горле, он взял и механически опростал стакан. Цой поднес к губам свой.
— Тебе надо лечиться, Сережа, — соболезнующе сказал Цой.
Ахрозов молчал.
— Меня подставили, — вдруг жалобно сказал Ах-позов. — Это… это гадко. Позорно…
— Кого это интересует?
Ахрозов промолчал.
— Извини, Сереж, картина ясная. Имеется, извини два пидора. Первый заходит в номер, косой выше крыши, и падает носом в ковер. Второй волокет его в постель и раздевает. Тут первый приходит в себя и шинкует второго каминными щипцами. И потом, тебя что, заставляли дурь жрать? Тебя Степан, что ли, накормил кислотой?
— Я… я не контролировал себя…
Цой запрокинул голову, словно собираясь расхохотаться.
— Ты хочешь сказать, что экспертиза признает тебя невменяемым?
Сергей молчал.
— Ну и что? Извольский что, оставит тебя генеральным директором? А тогда какая тебе разница, дадут тебе двадцать пять лет или дурку?
Цой рывком наклонился к Сергею.
— Ведь именно это тебя мучит, да, — что каждую секунду тебя могут выкинуть на улицу? Что Извольский — хозяин, а ты — репей сбоку. Не так ли? Кого ты хотел убить на самом деле, когда шинковал этого придурка? Черловского губернатора? Или Извольского?
— А если я хотел убить тебя? — тихо выговорил Ахрозов.
— Меня? — Цой искренне удивился. — За что?
Он запрокинул голову и засмеялся, и смех его звучал почти по-мефистофелевски.
— За что? За Шалимовку? Извини, Сережа — мне был нужен этот комбинат.
Nothing personal, как говорится. Он продавался на чековом аукционе, если ты помнишь. И мои заводы сидели без него на сухпайке. И когда я услышал, что банк тоже нацелился на комбинат, я пришел и сказал: ребята, зачем портить друг другу игру и тратить друг у друга деньги? Давайте вы возьмете мои ваучеры и вложите их от своего имени, а акции мы потом разделим поровну. А я обеспечу, чтобы на аукционе не было посторонних. И они взяли мои ваучеры и купили контрольный пакет за два с половиной лимона. Два с половиной миллиона долларов за ГОК, который выпускает в месяц окатыша на десять миллионов! А потом они пришли ко мне и сказали: ты знаешь, парень, мы передумали, вот тебе твоя доля деньгами, целых полтора миллиона, а ГОК будет наш.
