Сама же Робби была почти в восторге от всего, что происходило вокруг. Мигающие рождественские огоньки, аромат глинтвейна (после нескольких бокалов которого, кстати, она стала просто в восторге от Берлина в канун Рождества, просто в восторге, без «почти») и даже недовольное ворчание фрау, которых она то и дело задевала в толпе, казалось ей Божьим благословением.
Было еще кое-что. Она даже не представляла себе, насколько соскучилась по Тому. Ей хотелось наброситься на него и обнимать, пока тот не начнет задыхаться от ее ласк, но даже в этом случае она вряд ли смогла бы отпустить его. Именно поэтому она так сильно сжимала ладонь мужчины, а всякий раз, когда молодые девушки, которые узнавали Тома в толпе, просили сделать совместное фото, начинала закипать от злости и ревности. Что было особенно глупо после того, как за несколько дней до ее приезда Влашиха был довольно откровенным на интервью, которое видела вся Германия. А она успела пересмотреть это интервью в записи сто тысяч раз и даже расплакалась прямо в примерочной одного из бутиков, где они с Патти покупали для нее зимний гардероб в поездку. Хорошо, что девушки-консультанты наливали им обеим в тот день не слишком много шампанского. В противном случае, они ревели бы вместе. Робин от распирающих ее грудную клетку чувств к Тому, а Патриция от смеха над Робин и ее попытками быть менее сентиментальной.
Вернувшись в уютную мансарду Тома в Кройцберге уже глубоко за полночь, Робби швырнула в прихожей все свои пакеты с покупками и скинула меховые ботинки.
– Такое клевое место! – восторженно пролепетала она, подбежав к окну. – И все эти граффити на стенах. Ты давно живешь в этом районе?
– Довольно давно, – ответил мужчина, закончив возиться с дверью и пакетами, которые на него повесила Роббс.
– Мне очень нравится! – продолжала она с улыбкой. – Может, ты скрытый неформал или типа того?
Влашиха расстегнул куртку и усмехнулся. Затем он подошел ближе и обнял Робин со спины, прижимаясь к ней всем телом. Волосы ее благоухали, как букет магнолий. И он все еще до конца не верил, что эта женщина здесь. Стоит возле окна в его квартире и болтает без остановки.
– Если бы я знала, что здесь так прикольно, то приехала бы раньше, – Робин перехватила его ладонь, которая медленно скользнула ей под толстовку, и рассмеялась: – Эй, у тебя руки холодные!..
– Значит, в каком-то роде, ты музыкант? – шепотом переспросила Робин, прогоняя сон, который настойчиво пытался утащить ее в свое царство. Она лежала рядом с Томом, а тот нежно поглаживал ее по волосам и рассказывал что-то о своей жизни. На самом деле, они разговаривали уже несколько часов, прерываясь лишь на то, чтобы как следует вспотеть друг под другом.
– Угу, – хмыкнул мужчина, прикрыв глаза. Робин приподнялась и нежно коснулась губами подбородка Томаса. Он улыбнулся, веки его дрогнули.
Здесь, в его квартире, и он сам казался Робби совсем другим. Девушка смотрела на его лицо, которое в приглушенном свете маленькой лампы, становилось еще привлекательнее и загадочнее. Его скулы и подбородок, мягкие губы, то, как он дышит, проваливаясь в сон… Если бы она умела рисовать, то именно сейчас схватила бы карандаш, чтобы навсегда запечатлеть на бумаге его таким, каким он был сейчас.
Бесшумно подобрав с пола рубашку Томаса, Робин накинула ее на свои обнаженные плечи и села на кровати. Она подобрала под себя ноги и тихо вздохнула. Том уснул. Он спал, и ей не хотелось, чтобы он просыпался сейчас. Вокруг был чужой город, чужая страна и одна маленькая мансарда, где рядом с ней лежал мужчина, встреча с которым изменила все. И теперь она чувствовала это острее. Осторожно опустив голову на подушку, Робби прошептала:
– Я люблю тебя…
Том по-прежнему спал.
– Хорошо, что ты не слышал, – тихо усмехнулась девушка и натянула одеяло до подбородка. Она осторожно повернулась на бок и сама не заметила того, как забылась в объятиях Морфея, едва опустив ресницы.
В аэропорту Патрицию встретили все ее мужчины. Том и Чарльз подхватили вещи, а Олли повис у нее на руках, не давая и шагу ступить. Он смело наступил на ее «конверсы» (вольность, которую Бэйтман не позволяла ни одному мужчине, кроме обворожительного четырехлетнего мальчугана) и, обняв за талию, не отпускал до самого такси, заставляя Патрицию вальсировать через весь зал ожидания с ношей намного превышающей по весу ее багаж. С бесценной ношей. Она взлохматила его выгоревшие на калифорнийском солнце почти до меди кудри и открыла дверцу авто, пропуская вперед. Ей казалось, все прошло как нельзя лучше, и никто не заметил, насколько она устала, а если и были какие-то подозрения, то они все были списаны на перелет.
– Ты выглядишь истощенной, Пи, все в порядке? – шепотом спросил Чарльз, положив руку ей на плечо. Она обернулась, растерянно хлопая ресницами. Только подумала, что отделалась ото всех, как вот тебе. – Мы очень обеспокоены, дорогая.
– Все отлично, Чарли, – Патриция устало улыбнулась, надеясь прекратить на этом вмешательство.
