Премьер-министр задержался у ограждения, пока Венеция не села, по своей странной причуде, в вагон третьего класса, а потом она уехала.
В полночь он сидел за столом и писал ей письмо. Cri de cœur[35]. Он ничего не мог с этим поделать.
Он вздохнул и передвинул с места на место фигурки из своей коллекции. Если бы у бедности имелись привлекательные стороны, насколько счастливее был бы мир! Вдалеке часы Биг-Бена пробили двенадцать. Премьер-министр наклонился к футляру для дипломатической почты, где хранил письма, открыл его и достал единственные две ее фотографии, которые у него были. Посмотрел на них и ощутил резкую боль в животе, словно от голода.
На Рождество он прислал ей еще два первых издания: «Илиаду» в переводе Александра Поупа и «Кандида» Вольтера. Но она превзошла его ответным подарком: «Антологией любовных сонетов» в кожаном переплете, переписанной ее каллиграфическим почерком, с цветными заглавными буквами, размером больше остального текста, и с иллюстрациями на полях, как в средневековых рукописных книгах. Премьер-министр держал ее рядом с постелью. На изготовление наверняка потребовался не один день кропотливой работы. Когда она это сделала? Вряд ли в последнее время. Вероятно, еще летом, в Пенросе, когда послала ему сорок четвертый сонет: «Когда бы мыслью стала эта плоть, / О как легко, наперекор судьбе…», который он с тех пор считал их сонетом. Тогда все казалось проще.
Он принял решение в новом, 1915 году быть более терпеливым, менее требовательным. Раз уж не удалось отговорить ее от идеи стать медсестрой, то можно хотя бы притвориться, что поддерживаешь этот шаг. Премьер-министр предложил устроить в честь Венеции в доме десять обед в понедельник, 4 января, накануне ее переезда в больницу – «прощальный обед», как он наполовину в шутку, наполовину всерьез это назвал, но она написала, что Монтегю опередил его и пригласил их обоих к себе.
Как и все приемы у Ассирийца, обед получился роскошным: лорд и леди Шеффилд, Сильвия и Бланш, Уинстон и Клемми, Марго и Вайолет, Реймонд и Кэтрин, Ок со своим новым другом Рупертом Бруком, Бонги и Диана Мэннерс. Снаружи шел снег, а в доме было тепло, горели яркие огни. Шелковый шатер был настоящим архитектурным фокусом. С улицы он казался узким, но был в пять раз больше в длину, чем в ширину, и огромные гостиные тянулись одна за другой, пока не доходили до последней, с чудесным видом на Сент-Джеймсский парк.
Марго взяла на себя рассаживание гостей и задвинула премьер-министра в конец стола, подальше от Венеции. Невероятно красивый Руперт Брук, который постепенно становился новым Байроном, сидел рядом с Вайолет, и премьер-министр подумал, что они хорошо смотрятся вместе и из них получилась бы неплохая пара. Сам он занял место между Клемми и Сильвией и с ревностью наблюдал сквозь подсвечники и вазы с цветами, как Венеция, в купленном Ассирийцем платье, весело болтала с ним, время от времени касаясь его руки. Премьер-министр только что сделал Монтегю тайным советником и намеревался к концу месяца ввести его в кабинет министров. На мгновение он задумался, не вырыл ли сам себе яму, но тут же отмахнулся от этой мысли: Ассириец был слишком уродлив и неуравновешен – жалкий, но преданный и умный молодой человек.
– Знаешь, ты оказываешь на нее слишком большое влияние, – сказала Сильвия, проследив за его взглядом, – как хорошее, так и плохое.
– Я? Никакого влияния я на нее не оказываю. Совсем наоборот.
На следующий день на заседании военного совета в первый раз обсуждался план Уинстона атаковать Дарданеллы. Как только премьер-министр освободился, он заехал за Венецией на Мэнсфилд-стрит, чтобы отвезти в больницу, настояв хотя бы на этом. Она вышла с большим чемоданом, и Хорвуд положил его в багажник.
