– Теперь еще раз, как следует. – А потом велела Венеции вымыть линолеум дезинфицирующим составом.
После этого ей пришлось еще много подметать метлой и совком. Когда в высокие окна пробился серый свет лондонского дня, Венеция обошла палату и собрала все ночные горшки, наполненные за ночь мочой, калом, мокротой и рвотной массой, и вылила все это в туалет. Каждый раз ее подташнивало, как бы ни старалась она отвернуться. Дальше она помогла накрыть завтрак и покормила, словно младенцев, двух стариков, у которых не было сил есть самостоятельно. Сидела возле койки, заталкивала в беззубый рот ложку с яйцом всмятку, соскабливала остатки со щетинистого подбородка и отправляла туда же. Еще один старик расплакался и запричитал, что испачкался, и она принесла миску с водой и обтерла его губкой, а Нелли показала ей, как перевернуть больного: они встали с обеих сторон койки, чтобы разделить его вес на двоих, Венеция толкала, а Нелли тянула, и они перекатили его на бок, подложили подушки, и она сняла с него ночную рубашку.
Работы становилось все больше. В палате не хватало персонала. Отдохнуть не было никакой возможности. Днем Венеция перекусила вместе с пациентами: съела кусок хлеба с джемом и выпила крепкого индийского чая. Она потеряла счет времени, пока вдруг не заметила, что небо за окном опять потемнело, – тогда она задернула на окнах занавески. Под конец дня она не без удивления поняла, что не так уж и брезглива. Когда в палату привезли недавно прибывшего из Франции молодого солдата с тяжелой раной на ноге и сказали ей снять повязку, Венеция обнаружила, что в ране копошатся личинки. Она взяла солдата за руку и велела лежать спокойно, а потом пошла сообщить об этом сестре, та позвала врача, тот удалил извивающихся личинок скальпелем и пинцетом, бросая в чашу, которую держала Венеция.
В пять часов вечера они с Нелли вернулись по крытому переходу в общежитие, чтобы выпить чая. Вместе с ними шли и другие санитарки. Венеция так устала, что не хотела ни о чем говорить. В вестибюле все столпились возле почтовых ячеек посмотреть, нет ли писем. Нелли надеялась получить весточку от своего полковника, но тот, «негодяй», ей не написал.
– Нет, правда, Би! – Как и все остальные, она использовала сокращенное имя Венеции. – Посмотри, у тебя целых три письма! По-моему, это чертовски несправедливо! – Нелли говорила громко, словно школьница, и все обернулись к ней; она вытащила конверты из ячейки и передала Венеции. – Больше того, они все от одного человека. Ну-ка, дорогая, признавайся, кто он?
Венеция вздохнула:
– Ох, думаю, это просто премьер-министр.
Она засунула письма в карман фартука. Все вокруг засмеялись, решив, что она пошутила. Милашка Би! Ее уже принимают здесь за острослова!
Все сели ужинать в кухне, а Венеция медленно поднялась к себе в комнату. Бросила письма на стол. Спина одеревенела, суставы ломило. Она присела на край кровати, сняла туфли и растерла ступни. Потом нерешительно посмотрела на письма. Он никогда не присылал ей сразу три за один день.
Она открывала их в том же порядке, в каком они были написаны: первое – прошлым вечером в «Атенеуме» (
Венеция знала, как отчаянно он надеется получить ответ до того, как ляжет спать, и это означало, что написать ему нужно прямо сейчас, чтобы письмо успело к вечерней доставке. Она пересела с кровати на колченогий стул, придвинула его ближе к столу и достала несессер с письменными принадлежностями. Писала она быстро, словно в гипнотическом трансе.
Спустя полчаса в дверь постучалась Нелли и сказала, что пора возвращаться на работу.
Венеция опустила конверт в почтовый ящик по пути к палате.
Тем же вечером, в половине восьмого, письмо уже было в руках у Димера – нагрето над паром, вскрыто, сфотографировано и передано на сортировочный пункт для восьмичасовой отправки.
Он проявил снимки.
