Димер внимательно читал рассказ о ее первом дне в больнице. Перехваченные письма Венеции превратились для него в роман с продолжением. За последние месяцы он хорошо узнал ее и, пусть это непрофессионально, против воли проникся к ней симпатией. Она была веселая и умная, с характером. А вот премьер-министр постоянно вызывал возмущение: своей ужасающей беспечностью, бесконечными ланчами, обедами, игрой в бридж, страстью к женщине вдвое моложе него, изменой своей жене. И все же… он не был порочным человеком. Было в нем что-то трагическое: эти горы стихов, эта беспросветная тоска. И после основательных размышлений, а Димеру мало о чем еще оставалось думать целыми днями, он решил, что их отношения двигаются к краху. В последнее время он замечал, что премьер-министр, похоже, и сам это чувствует, но не находит в себе сил остановиться.
Когда фотографии высохли, Димер положил их в сейф к остальным. Сейф был уже наполовину заполнен. Если так будет продолжаться, придется заказать новый. Его с души воротило от всей этой операции, от скуки и одиночества. К тому же он начал сомневаться, есть ли в ней смысл. Не было и намека на то, что Венеция передавала кому-то секретные документы, даже своим друзьям. Но Келл требовал продолжать, пока все не закончится само собой или у коллег премьер-министра не появится возможность тактично вмешаться.
– Если до сих пор не произошло никаких утечек, это еще не означает, что такого не случится в дальнейшем. Не прекращайте наблюдение по крайней мере до весны. И тогда вы получите более приятное назначение, даю вам слово.
Димер надел пальто и шляпу и собрался возвращаться в пустой дом. Закрыв дверь и положив ключ в карман, он вдруг как никогда остро осознал унылое однообразие своей жизни, почувствовал, что безнадежно увяз в этой истории с Венецией и премьер-министром, став третьим, тайным и безмолвным участником этого опасного menage a trois[36].
Венеция начала работать в больнице в среду. В пятницу днем премьер-министр забрал ее с Уайтчепел-роуд на прогулку. Она выглядела какой-то отстраненной; похоже, больница сильно ее изменила. Она показала ему свои распухшие запястья и лодыжки. Не в силах понять, почему она выбрала такую ужасную работу, он не удержался и прямо спросил. Уже выходя из машины, Венеция сказала:
– Запомни, пожалуйста, мы с тобой очень разные. Не пытайся превратить меня в кого-то другого.
Больше она об этом не думала, но он, должно быть, промучился над ее ответом весь уик-энд, потому что в понедельник днем, когда она выносила ночные горшки, к ней подошла старшая медсестра восточного крыла больницы и принесла письмо от него:
– Его доставил правительственный курьер, санитарка Стэнли. Не знаю, насколько это важно, но нашей больнице крайне неудобно поддерживать такой способ передачи сообщений, особенно когда у нас так много работы. Письма должны поступать обычным путем, по почте. Проследите за тем, чтобы это впредь не повторялось.
Венеция почувствовала, что краснеет, пробормотала извинения и пообещала, что такого больше не случится.
Вернувшись вечером в свою комнату, она обнаружила в письме еще одну секретную телеграмму от сэра Джона Френча о том, что он намеревается сказать на военном совете.
Она оглядела свою тесную каморку. У нее не было камина. Как, во имя всего святого, она должна это сжечь? В конце концов Венеция просто разорвала телеграмму на мелкие кусочки и засунула себе в карман, а потом, вернувшись в палату, бросила их в мешок с хирургическими отходами, который потом отправят в печь для сжигания мусора.
