И еще сам замок, построенный во времена Тюдоров как крепость, а не жилой дом. Маленькие комнаты, узкие коридоры с вечными сквозняками. В темных углах с пугающей неожиданностью возникали старинные доспехи. На стенах висели пики и мечи, полковые знамена, пыльные гобелены и мрачные портреты. В ее комнате с каменным полом не было ванной, а на высокую жесткую кровать с балдахином приходилось забираться по ступенькам. Пока Венеция одевалась к обеду с помощью одолженной Вайолет горничной, небо за окном-бойницей потемнело и над бастионами завыл внезапно поднявшийся ветер. Она подумала о том, как расчетливо Марго выбрала для нее комнату, и, спустившись к обеду, не отказала себе в удовольствии высказать хозяйке, насколько ей понравилась обстановка.
– Правда? – немного растерянно ответила Марго. – Я боялась, что она у нас немного спартанская.
– Вовсе нет, она очаровательна. Я просто восхищена.
За обедом премьер-министр был в ударе, он рассказывал забавные истории о прежних гостях: как леди Три, возвращаясь с партии в гольф в Диле, спросила: «Скажите, мистер Асквит, вас вообще интересует эта война?» («Довольно остроумно, на мой взгляд!»), или как он коварно предложил американскому писателю Генри Джеймсу по дороге из Рая[47] остаться у него на уик-энд и отобедать вместе с Уинстоном.
– Это была воистину встреча двух единомышленников! Можете сами догадаться, кто проговорил все это время. Потом я спросил у Джеймса, что он думает об Уинстоне. Ответ Джеймса достоин восхищения: «Признаюсь, меня всегда поражала… гм… ограниченность, которой облеченные властью люди расплачиваются за право повелевать человечеством».
Все засмеялись, кроме Венеции.
– Лично я в любом случае предпочту Уинстона со всеми его нелепостями этой высохшей старой деве, – не сдержавшись, сказала она.
За столом на мгновение стало тихо. А потом премьер-министр сменил тему разговора.
На ночь Венеция заперла крепкую дубовую дверь, но вскоре после полуночи услышала, как к ней осторожно постучались. Она притворилась, что спит, а сама лежала и гадала, кто это – премьер-министр или Эдвин. Но кто бы там ни был, он быстро сдался, а утром ни тот ни другой об этом и словом не обмолвились.
В субботу после ланча премьер-министр объявил, что отправляется в Дувр проинспектировать воинскую часть, готовящуюся к отплытию во Францию.
– Венеция, дорогая, не могла бы ты поехать со мной?
Она посмотрела на сидевшую напротив Марго, но та сразу же отвернулась. Венеции стало неловко.
– К сожалению, у меня очень болит голова. Если ты не против, я останусь здесь.
– Жаль. Не хотелось бы ехать одному.
Премьер-министр окинул взглядом собравшихся за столом, не задержавшись на Марго.
– Монтегю, а вы не откажетесь составить мне компанию?
– Конечно не откажусь, сэр, – ответил Эдвин и беспомощно посмотрел на Венецию.
Когда они уехали, Венеция отправилась на долгую одинокую прогулку по каменистому пляжу. Ее всегда раздражало то, каким жалким становился Эдвин в присутствии премьер-министра. Как будто не Марго, а именно он был третьим в этом проклятом любовном треугольнике. Вернувшись в замок, Венеция прошла прямо в свою комнату и не показывалась до обеда – лежала в кровати и читала. Бóльшую часть вечера она проболтала с Бонги и Вайолет, поглядывая на Эдвина, который все больше мрачнел и замыкался в себе. Что за странное, неуравновешенное создание! Как можно всерьез думать о том, чтобы связать с ним свою жизнь?
Той ночью Венеция проснулась от шороха записки, просунутой под дверь. Записка была от Эдвина и начиналась она со слова «милая».
