Димер подождал, когда она выйдет, и только потом открыл конверт. Внутри лежал всего один листок уже знакомой тонкой бумаги – на этот раз телеграмма от посла в Германии, отпечатанная на машинке и датированная 4 августа, именно тем днем, когда началась война.
МОЙ РАЗГОВОР С КАНЦЛЕРОМ ВЫДАЛСЯ ДОВОЛЬНО ТЯГОСТНЫМ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО ОНИ ВЫБРАЛИ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДОСТУПНЫЙ ПУТЬ СПАСЕНИЯ ИМПЕРИИ ОТ КАТАСТРОФЫ И НЕ МОГУТ РАСЦЕНИВАТЬ ИНАЧЕ КАК НЕПРИЕМЛЕМОЕ РЕШЕНИЕ АНГЛИИ НАПАСТЬ НА НИХ РАДИ ОДНОГО ЛИШЬ НЕЙТРАЛИТЕТА БЕЛЬГИИ. ОН СЧИТАЕТ АНГЛИЮ ПОЛНОСТЬЮ ОТВЕТСТВЕННОЙ ЗА ТО, ЧТО МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ. Я СПРОСИЛ У НЕГО, ПОНИМАЕТ ЛИ ОН, ЧТО ЧЕСТЬ ОБЯЗЫВАЕТ НАС СДЕЛАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ НЕЙТРАЛИТЕТА, КОТОРЫЙ МЫ ГАРАНТИРОВАЛИ. ОН ОТВЕТИЛ: «НО КАКОЙ ЦЕНОЙ!»
Листок был почти не смят. Вряд ли он мог пролежать на земле всю ночь, поскольку совсем не пострадал от росы. Должно быть, его подняли очень быстро. Прошло всего сорок восемь часов с того момента, как нашли документ. Возможно, след еще не успел остыть. Димер огляделся. Никто, похоже, не обращал на него внимания. Он положил телеграмму в конверт, засунул его в карман пиджака, забрал котелок и вышел обратно в солнечный летний день.
Добираться до Рохамптона, расположенного в пригороде на юго-западе Лондона, пришлось сначала на автобусе, а затем на поезде до станции Барнс. Димер прибыл туда чуть позже двух часов дня и зашагал по улице к центру деревни. Приятно было оказаться за городом в первый раз за много недель – семейные пикники под деревьями, женщины в элегантных легких платьях и соломенных шляпках, мужчины в летних куртках, свежий воздух, наполненный птичьим пением. Совсем нетрудно позабыть на четверть часа, что страна воюет.
В полицейском участке он предъявил свое удостоверение и попросил проверить все записи в журнале за субботу, когда полиции передали государственные документы. Дежурный сержант был в тот день на службе, а потому прекрасно помнил, как это происходило. Поздним утром – он сверился по журналу – да, вот оно, в одиннадцать сорок пять. Их принес пожилой джентльмен, мистер Альберт Харди с Медфилд-стрит, старый зануда, вечно наведывающийся пожаловаться то на одно, то на другое: мусор, бродячих собак, непристойное поведение на пустоши. Сержант не придал находке особого значения, зато инспектор сразу за нее ухватился.
– Медфилд-стрит, – повторил Димер. – Я смогу сам ее найти?
– Да, просто выходите отсюда и через полмили поворачиваете налево по Рохамптон-лейн – прекрасное место с видом на Патни-Хит. А это так важно, да?
Сержант сложил руки на груди и наклонился через стол, надеясь услышать что-то интересное.
– Простите, не могу вам сказать.
Уже выходя, он услышал, как сержант буркнул что-то про «чертов Скотленд-Ярд».
Медфилд-стрит и в самом деле оказалась приятным для жизни местечком: ряд аккуратных трехэтажных загородных домов из красного кирпича, обращенных фасадом на юг в сторону пустоши с высокой золотистой травой, хоть сейчас готовой к сенокосу. Дверь дома мистера Харди была крепкой и ровной, окованной железом и с железным же молоточком. Стоило Димеру постучать, как тотчас залаяла собака, а затем появился и хозяин, удерживающий за ошейник маленького терьера.
– Мистер Альберт Харди?
– Да.
– Я детектив-сержант Димер из столичной полиции. Простите, что беспокою вас…
Но мистер Харди только обрадовался беспокойству. Ему явно нечем было заниматься, кроме как целый день наблюдать за тем, что происходит в этом маленьком уголке Аркадии. Он пригласил Димера в гостиную и приготовил ему чай. Мистер Харди тридцать лет прожил в этом доме со своей женой, а потом она умерла, и он остался один. В комнате было полно книг по математике – хозяин был учителем до ухода на пенсию, – и заговорил он тоже о своей работе, пока Димер вежливо не перевел разговор к его находке.
– Ах да, эта телеграмма.
В субботу утром он выгуливал собаку и как раз вышел из леса на Рохамптон-лейн, когда увидел очень красивый автомобиль с водителем и двумя пассажирами, мужчиной и женщиной, на заднем сиденье, машина мчалась прямо на него, а из открытого окна вылетел комочек бумаги, намеренно выброшенный, что было, по мнению мистера Харди, совершенно непростительным, но обычным случаем на этом участке дороги. Когда машина проехала мимо, он погрозил тростью, а потом поднял мусор, как поступал всегда, чтобы позже выбросить в предназначенный для этого бак. Но, заинтересовавшись непривычно тонкой бумагой, развернул листок и с изумлением увидел там слова «секретно», «Берлин» и «канцлер».
