Келл судорожно рассмеялся:
– Да уж, это был бы щекотливый разговор. Признать, что мы проникли в спальню любовницы премьер-министра и прочитали его страстные письма! Сомневаюсь, что на следующее утро я все еще буду на своей должности. И какие у нас есть доказательства, кроме ваших записей? – Келл пососал трубку, но та уже погасла, а раскуривать ее снова он не стал. – Не думаю, что у нас есть другой выход, кроме как следить и ждать… Как по-вашему, имеет смысл возвращаться в Пенрос?
– Не думаю, что добьюсь чего-то дальнейшим наблюдением, сэр. И в любом случае в конце месяца дом закроют.
Келл задумался.
– Если мы хотим получить доказательства, то можем действовать только одним способом.
– Каким, сэр?
– Нам придется перехватывать почту мисс Стэнли.
– А по закону мы имеем на это право?
– По закону – нет, без ордера от министра внутренних дел, но в военное время мы фактически можем делать все, что заблагорассудится. А если кто-нибудь вдруг начнет задавать вопросы, я всегда могу оправдаться этой немецко-швейцарской горничной. Допустим, у нас есть веские основания подозревать ее в шпионаже, и поэтому нам необходимо перехватывать и ее письма. Хотя, конечно, лучше было бы действовать неофициально. Можете поработать пока с нашей группой в сортировочном центре. Вас ознакомят с оборудованием. На самом деле нам нужны фотографии. Но вам придется работать самостоятельно, не объясняя, чем вы занимаетесь, и отчитываться только передо мной. Такой вариант вас устраивает?
– Думаю, да, сэр.
По правде говоря, его это не очень устраивало, но Димер понимал, что не может отказаться. Кроме того, он по уши увяз в этом деле, и бросить его теперь было бы нелегко.
Келл встал:
– Боюсь, это будет утомительная работа, но, думаю, у нас нет другого выхода. Было бы лучше, если бы вы начали прямо завтра. Я предупрежу о вас. В конторе не появляйтесь. Мы можем встретиться в моем клубе, как только у вас найдется о чем доложить. – Он похлопал Димера по плечу. – У вас есть все задатки, чтобы стать первоклассным разведчиком.
Проводив Келла, Димер наклонился и поднял с пола кучку писем. Там оказалось письмо от брата, датированное прошлой неделей.
Слова выглядели обнадеживающе, а вот почерк – нет. Казалось, это писал глубокий старик.
Почти три недели спустя, когда сентябрь близился к концу, премьер-министр решил одну из главных задач войны благодаря хитроумному и изворотливому плану, полностью им же самим и разработанному.
Первым делом он объявил лорд-мэрам Лондона, Эдинбурга, Кардиффа и Дублина, что хочет выступить в каждой из четырех столиц Соединенного Королевства с речью, призывающей вступать в армию. Затем сумел так составить свое расписание, чтобы визит в Дублин пришелся на пятницу, 25 сентября. Наконец он написал леди Шеффилд и попросил разрешения остановиться в Пенросе на ночь перед отплытием из Холихеда и на следующую ночь после возвращения. Она тотчас же ответила:
Он бы предпочел приехать один, но склонился с достоинством перед непреодолимыми требованиями приличий, и в четверг утром, 24 сентября, вся компания премьер-министра села на вокзале Юстон в зарезервированное для них купе первого класса: Марго, Вайолет, Элизабет, Бонги и охранник из Специального отдела, поскольку поездка в Ирландию неизменно связана с риском.
Единственный изъян этого плана заключался в необходимости произнести часовую речь перед ирландской публикой, а это всегда было щекотливым делом. Бóльшую часть пути, пока все вокруг болтали, премьер-министр просидел у окна за своими бессвязными заметками. Его мысли постоянно соскальзывали с возвышенного вопроса формирования ирландского армейского корпуса к куда более приятной перспективе увидеть Венецию и к поискам способа побыть с ней наедине хоть какое-то время.
