И только стал закрывать крышку ноутбука, как в коридоре поднялся шум. Я услышал топот бегущих ног. Затем – высокий, истошный визг. Потом – грохот, будто что-то уронили. И снова – топот.
А потом какая-то девчонка испуганно заверещала:
– Кто-нибудь, помогите ей! Приведите помощь! На нее напали!
Я вскочил, опрокинув стул, и сломя голову бросился в коридор. Снова послышались крики о помощи.
Повернув за угол, я увидел Эмми Мур, знакомую девчонку классом младше. Она стояла на коленях, вытаращив глаза от ужаса, и, сложив ладони рупором, звала на помощь.
– Эмми?! – выкрикнул я. Опустив глаза, я увидел, что она склонилась над кем-то. Темноволосой девушкой. Она распростерлась на спине, разметав руки и ноги. Неподвижная. Неподвижная.
На мгновение вся сцена расплылась у меня перед глазами. Глаза отказывались признать увиденное. Потом Эмми и девушка на полу снова вернулись в фокус. Я упал на колени напротив Эмми.
– Лиззи? – произнес я, сам не узнавая своего голоса. – О нет! Лиззи?
Ее глаза были закрыты. На лбу алел порез. На полу возле головы набежала кровавая лужица. Превозмогая шок, я позвал Лиззи по имени еще несколько раз, но она не отвечала.
– Ребята за медсестрой побежали, – пролепетала Эмми, вытирая ладонью лоб Лиззи. – Кажется, она без сознания. – Она подняла глаза на меня: – Ты ее знаешь?
Я кивнул:
– Да. Она новенькая. Ее зовут Лиззи Уокер. Ты видела, что случилось?
– Нет, – сказала Эмми. – Я была в кабинете музыки. Подбирала репертуар для джазового оркестра. Услышала какую-то возню и… выхожу, а она на полу. И никого.
– Я вроде слышал, как кто-то убегал, – сказал я.
Глаза Эмми сделались шире.
– Ты хочешь сказать?..
Обернувшись, я увидел стоявшую сзади Пеппер. Она смотрела на Лиззи, разинув рот.
– Глазам не верю, – пробормотала она. – Она… она?..
Застонав, Лиззи открыла глаза. Через несколько секунд она меня узнала и тут же схватила за руки.
– Майкл, – прошептала она. И снова застонала. – Он… он пришел за мной. Я только… я только мельком его увидела…
Отпустив мою руку, она потерла голову. Посмотрела на окровавленную ладонь.
– Моя голова, – прошептала она. – Ужасно болит.
– У тебя порез, – сообщила ей Эмми. – Но, вроде, неглубокий. Мы послали за медсестрой.
Лиззи закрыла глаза.
– Я видела его всего секунду. Пока… пока он меня не ударил. Это был он. Это был Ангел.
Я задохнулся:
– Нет. Он сказал по телефону…
– Он меня чем-то стукнул, – шептала Лиззи, вперив в меня широко распахнутые глаза, словно молившие о помощи. – Я, кажется, упала. А он стал шептать мне на ухо. Склонился надо мной и шепчет. Он был не в себе, Майкл. Совершенно невменяемый. Все твердил: «Одного за другим… Одного за другим…» Он имел в виду, что достанет нас всех, одного за другим.
Раздавив в кулаке банку кока-колы, Диего кинул ее на стол.
– Так что Лиззи сказала полиции? – спросил он.
Я закатил глаза:
– Будь добр, не свинячь на столе. Сколько можно? Иди в мусорку выбрось.
Диего рыгнул.
– Хорошо, мамуля. – Оттолкнувшись от стола, он отвесил мне подзатыльник и пошел на кухню.
– С Лиззи все в порядке? – спросил Гейб, не отрываясь от сцены, которую рисовал. Черный фломастер шоркал по бумаге.
Мы трудились над проектом для учительницы английского, мисс Кёрди. Нам не хотелось писать традиционное унылое сочинение о «Макбете». Всю эту дребедень про то, какой он был тряпкой, какой честолюбивой была его супруга… Скукотень.
Поэтому мы делали раскадровки для видеоигры по мотивам «Макбета». Наш Гейб – лучший художник в группе. Когда он был моложе, то всерьез мечтал стать иллюстратором комиксов. Так что он делал наброски сцен, а мы с Диего помогали.
– Ага. У нее синяк на лбу, но порез не слишком глубокий, – сказал я.
– А копам она что сказала? – спросил Диего, возвращаясь с новой баночкой колы.
– Соврала, – ответил я. – Она не хотела говорить, как мы сбили парня и бросили умирать в снегу. Сказала, что это был тип в маске, которого она не узнала. Пытался, мол, обчистить шкафчики. Она, значит, увидела, подняла крик, он ей врезал и сбежал.
– Складно врет, – сказал Диего. Он поднес банку ко рту и шумно отхлебнул. – Все, чтобы защитить вот этого симпатяжку. – Он пребольно ущипнул меня за щеку. – Да тут, по ходу, настоящая любовь.
– Заткнись, – отгрызнулся я, оттолкнув его руку. – Ничего смешного. Если этот псих Ангел говорил всерьез…
– Что «ничего смешного»? – В столовую вошла мама. В руках она несла шкатулку с украшениями, отделанную красным бархатом.
– «Макбет», – поспешно ответил я. – «Макбет» точно не комедия.
Мама поставила шкатулку на другой конец стола.
– Я играла одну из ведьм в студенческой постановке в Миддлбари, – сказала она. – До сих пор помню, как обожгла руку сухим льдом в ведьмовском котле.
По-моему, мама помнит все свои «боевые ранения». Большинство рассказов о своей юности она заканчивает тем, как заработала очередную травму. Взять хоть ту историю, где она сломала руку, впервые катаясь на двухколесном велосипеде.
– Вы играли в театре? – удивился Гейб.
Мама сдула со лба прядь волос.
