Сначала бабушка опасалась, как бы папа не спился. Но он даже не притрагивался к спиртному, и скоро ей стало казаться, что бы было лучше, если бы он запил по-черному. Мишель не пристрастился к курению, чего бабушка тоже немного побаивалась, хотя в создавшихся обстоятельствах сигареты были бы наименьшим из зол. Папа не подсел на наркотики, что бабушку не пугало главным образом потому, что она фактически ничего о них не знала. Героин, кокаин, марихуана, мет и ЛСД — были для нее неблаговидной изнанкой чисто западного образа жизни, неизбежной обратной стороной в целом привлекательной общественно-политической модели. Одним из ее изъянов, если хотите. И даже жертвой, сознательно приносимой западной цивилизацией двум главным своим божествам: относительной свободе и духу предпринимательства, освобожденному буржуазными революциями из оков феодализма. Бедная бабушка тогда еще не могла себе вообразить, что, развалив окаянный Железный занавес разом с презренной Берлинской стеной, мы получим весь спектр «веществ» наряду с баунти, сникерсами и жевательной резинкой. Избавимся от тоталитаризма, чтобы одновременно зачерпнуть с самых зловонных помоек на задворках либерального мира, разом схлопотав все гнойные болячки и язвы, которыми хронически страдает капитализм. При этом — не будем иметь ни малейшего представления о прививках. Нам о них просто не удосужатся рассказать. А зачем?
Говорят, наркоманы пускают в ход психотропные препараты, чтобы достичь измененных состояний сознания. Папа не притронулся к наркотикам, они ему оказались не нужны, его сознание и без них химии претерпело разительные перемены. Мишель был жив, в том смысле что ходил, дышал и ел, при этом, он скорее напоминал привидение. Так продолжалось еще примерно с полгода. Пока однажды, я к тому времени уже ловко ползала по всей квартире, бабушка, вернувшись из школы, где по-прежнему преподавала русскую литературу, не увидела — книгу — в папиных руках. И обомлела, задержав дыхание, ибо это был — ХОРОШИЙ ЗНАК. Мишель с мамочкиных похорон не притрагивался к книгам, вообще ни к чему, занимавшему его прежде. До того, как проклятая эклампсия, убившая мамочку, не разделила его жизнь на две неравномерные части: До и После. И, вот, наконец…
Правда, ее несколько смутило название, бабушка осмелилась прочесть его, лишь когда Мишель прикорнул прямо в кресле у моей кроватки с книжкой на коленях.
— «Жизнь после смерти», — прочла бабушка и поморщилась. — Автор — профессор Моуди…
Осторожно перелистав пару страниц, бабушка поняла, текс представляет собрание рассказов о так называемом посмертном опыте, приобретенном тем, кто перешагнул в небытие, но был извлечен из загробного мира оперативными и умелыми действиями реаниматологов.
— Черный коридор и свет в его конце, едва завидев его, я успокоилась. Мне стало хорошо и спокойно… — шепотом прочитала бабушка на одной из страниц и, покусав губу, захлопнула творение доктора Моуди. Аккуратно и без звука, чтобы не потревожить мой и папин сон…
Что и говорить, интерес, выказанный Мишелем к загробному миру, не на шутку встревожил ее. Страхи, терзавшие бабушку с тех пор, нашли подтверждение спустя пару недель. Следующей книгой, которую штудировал Мишель, стала работа немецкого египтолога Карла Лепсиуса, посвященная толкованию заупокойных гимнов и заклинаний из египетской Книги мертвых. Автор исследования склонялся к тому, что так называемые «Тексты пирамид», послужившие основой этого сборника заклинаний, каким пользовались жрецы, правильнее было бы считать Книгой Воскрешения из мертвых. Поскольку в дословном переводе с египетского этот составленный в эпоху Древнего царства текст назывался «Путь к свету дня» и был полон рекомендациями, как, очутившись на суде Осириса, пройти взвешивание у Анубиса и Тота, счастливо миновав ужасные челюсти чудовища Амат, обернуться звездой и снова упасть на землю…
— Так-с, — пробормотала бабушка, цепенея и, невольно, вспомнив, что до своего первого опрометчивого заявления в ОВИР была не только учительницей русской литературы, но и завучем по учебно-воспитательному процессу. — Так-с…
