– Прости, но разве оставаться у постели нашей дочери в больнице после самого травмирующего события в ее жизни – это не то, что нужно сделать? – Слезы снова наворачиваются на глаза мамы, но на этот раз она не пытается их скрыть.
– Мы мало что можем сделать дома.
– И мы мало что можем сделать там. Доктор говорит, что ей нужен отдых, и тебе он тоже не повредит.
– Я в порядке, – рычит отец.
– Ты не пробыл дома и пятнадцати минут с тех пор, как нам позвонили. Ты не можешь продолжать избегать нас.
– Я не собираюсь!
Я притворяюсь, будто не воспринимаю их разговор как ссору. Я притворяюсь, что мне нужно выйти из кухни. Притворяюсь, что устала. Притворяюсь, что наелась. Притворяюсь, что не слышу их резких слов, догоняющих меня на лестнице, притворяюсь что меня они не тревожат, что понимаю, что на самом деле они злятся не друг на друга, а на сложившуюся ситуацию.
Я падаю на идеально заправленную кровать, прижимаюсь спиной к идеально мягким подушкам, чувствуя себя совершенно чужой в собственной комнате. В собственном доме. В собственной жизни.
Приглушенные голоса родителей проникают сквозь закрытую дверь. Закат отбрасывает оранжевый свет через окно за моей спиной и подсвечивает календарь на стене. Мэдди всю прошлую неделю рисовала зеленые звездочки. Она была так взволнована. Даже больше, чем я.
Я пересекаю комнату и переворачиваю календарь на июнь. В клетке первой субботы большими буквами отмечено: «ВЫПУСКНОЙ БАЛ», а в конце месяца – «ВРУЧЕНИЕ ДИПЛОМОВ».
Это все не имеет значения, пока мы не найдем Мэдди. Я ненавижу это. Меня бесит, что ее нет рядом, когда я здесь. Меня бесит, что доктор Тельман точно предсказал характер моих головных болей, и что они подкрадываются в то время, как полиция задает вопросы или мама просит меня что-то вспомнить. Я ненавижу притворяться сильной, как будто мое сердце не разбито вдребезги камнем сожаления. Я ненавижу эту чистую комнату, заправленную кровать и аккуратную стопку книг. Я опрокидываю книги, сдергиваю покрывало и комкаю простыни, разбрасываю подушки, устроив полный беспорядок, валюсь на пол, даже не потрудившись убрать волосы с лица.
Разгром не приносит облегчения, лишь утомляет. Я очень устала. Я пытаюсь вспомнить, что случилось с нами в ту ночь, чтобы найти разумное объяснение тому, почему мы были на улице, чтобы понять, могла ли я что-то предпринять, но головная боль сводит на нет все мои попытки.
Моя нога во что-то упирается – книга, которую я уронила. Записная книжка. Записная книжка Мэдди. Она всегда покупает записные книжки. Эта – «Молескин» с эластичным ремешком на обложке. Она всегда держит ее рядом с кроватью, на тумбочке.
Я открываю ее на случайной странице и нахожу стихотворение. Мэдди всегда говорит, что поэзия – это ее способ во всем разобраться, она может найти несколько слов, чтобы выразить то, что ее беспокоит, и оставить достаточно свободного места на странице, чтобы скрыть то, что никому знать не нужно.
Я выбираю ручку – любимую ручку Мэдди с зелеными гелевыми чернилами – и переворачиваю несколько страниц, пока не нахожу чистую. Страницу пересекают четкие линии. Белый, свежий лист бумаги. Никаких ожиданий. Возможно, мне поможет, если я напишу все, что приходит в голову относительно поездки.
Я подношу ручку к странице. На ум ничего не приходит. Никаких идей, зацепок или воспоминаний. Я рисую круги, все темнее и жестче, пока на странице почти не остается пустого места. Затем бросаю ручку и закрываю блокнот, но тут замечаю фотографию на полу. Это мы с Николь в бикини на фоне заходящего солнца. Мы обнимаем друг друга за плечи, а одна рука поднята вверх. Возможно, это было прошлым летом, в ее домике у озера. По моей руке пробегают мурашки, словно от прикосновения льда. Что-то всплывает в памяти. Я помню, как мы были на озере. Во время поездки. С Мэдди. Было темно. Ночь. Я тащила ее по воде. Она была тяжелая. Такая тяжелая. Я добралась до усеянной листвой отмели. Попыталась проверить, дышит ли она, но мешала темнота. И меня трясло. Я помню это. Сильную дрожь. Я бросаюсь к двери и несусь вниз по лестнице.
– Мама!
– Что? Ты в порядке?
Я натыкаюсь на нее. Она убирает волосы с моего лица:
– Ты вспотела.
– Я… я помню, – говорю я. – Я видела ее.
– Ты видела? Ты уверена? Что ты помнишь?
Ее вопросы падают на меня, как капли дождя в ту ночь.
– Когда мы были на озере, шел дождь. Мы были в воде…
На мгновение я замолкаю, увидев, как бледнеет ее лицо, и не знаю, как рассказать остальное:
– Мы должны немедленно вызвать полицию!
Папа идет на кухню, дрожащими руками роется в ящике стола, находит визитку и достает из кармана телефон. Мое воображение не может перестать рисовать эти картины. Моя сестра лежит на земле лицом вверх. Ее мокрые темные волосы наполовину прикрывают щеки. Глаза закрыты. Одежда испачкана песком и грязью.
Это первое воспоминание, с тех пор как я очнулась в больнице. Я пытаюсь удержать его, запомнить, чтобы рассказать полиции. Но каждая деталь – холодная вода, тяжесть ее тела, звук падения ее безжизненной руки на мокрый песок – вызывает у меня желание поскорее обо всем забыть.
