Воспоминания о том, как и где я оставила ее, оказались бесполезными. Уже ничто не поможет.
Мэдди мертва.
Часть меня знала, что это возможно. Конечно, так оно и было. Но я пыталась игнорировать мысли об этом, притворяясь, что могу что-то предотвратить или изменить. Даже зная, что это правда, реальным мне это никогда не казалось.
Мэдди мертва?
Голос детектива Говарда мягок и ненавязчив:
– Кто-нибудь связывался с вами после того, как вы выписались из больницы? – Он наклоняется ко мне. – Кто-нибудь, с кем у вас не было дружеских отношений в прошлом?
От его тона у меня мурашки бегут по коже.
– Что вы имеете в виду? Как, если вы забрали мой телефон?
– Были какие-нибудь контакты?
– Она ответила на все ваши вопросы, – говорит мама, – а вы все равно не смогли помочь.
Ее глаза и кончик носа совершенно красные от слез, волосы сбились на одну сторону.
Детектив Говард на мгновение ловит взгляд своего напарника, прежде чем офицер Джонс ставит стакан с водой передо мной и произносит:
– В виду того, что расследование не окончено, мы должны изучить все подробности.
– Я знаю, что это непросто для вас, – добавляет детектив Говард, – полные результаты вскрытия будут получены только через несколько дней, но протокол требует, чтобы мы рассматривали это как убийство, пока не будет дальнейших указаний.
– Убийство? – эхом отзываюсь я, а вода в стакане передо мной так и остается нетронутой, несмотря на то что в горле пересохло.
Мне хотелось верить, что мы найдем ее, что с Мэдди все будет в порядке. Я надеялась, что воспоминаний о том, где оставила ее, будет достаточно. Боль на месте швов на голове внезапно становится острее.
Кто-то пытался нас убить. И Мэдди не выжила.
Папа рьяно прижимает ладони к своим щекам, как будто это поможет унять боль.
– Первичный осмотр показал наличие нескольких больших синяков, в особенности на груди и на верхних конечностях.
Голос детектива Говарда спокойный, негромкий, размеренный. Поворачиваясь ко мне он говорит:
– Вы не помните, занимались ли вы чем-нибудь, что могло привести к таким травмам, до вечера четверга?
В мыслях мелькает запястье Мэдди, сжатое в моей руке.
– Я не могу вспомнить, – шепчу я.
Так же, как не могу вспомнить ничего другого. Кроме ее туфель. Фломастер. Крик.
Тише, тише, тише.
– Мы обнаружили кровь на ее одежде, – говорит офицер Джонс. – Мы сравнили образцы крови, найденные на вашей одежде, но судя по всему, ее травмы не имеют ничего общего с вашими.
Мама роняет голову на руки, лежащие на столе. Папа гладит ее по плечу, его лицо сереет. Все их пререкания исчезли.
– А что было до поездки? Перед вашим отъездом не было ничего необычного? – спрашивает офицер Джонс. – Может, происходило что-то необычное?
Я качаю головой.
– Доктор сказал, что могут пройти месяцы, прежде чем к ней вернется память, – говорит папа.
Если вообще вернется. Может, он не слышал, когда об этом говорил доктор Тельман, а может, забыл или пытается игнорировать эту информацию.
– Мы понимаем, – говорит офицер Джонс.
– Мы достоверно не знаем, как вы и ваша сестра оказались так далеко от лагеря, – говорит детектив Говард. – И рассматриваем все варианты.
– Так вот почему Николь Харрис была в участке? – перебиваю я. – Вы снова разговаривали с мистером Гаттером? Что насчет Райана Джейкобса? Он был…
Я собираюсь сказать, что он опоздал на встречу, но тогда мне придется объяснить, почему я не упомянула об этом раньше. Детектив Говард смотрит на меня с беспокойством, поскольку мои вопросы закончились так же внезапно, как и появились. Он, возможно, ожидает, что я закончу свою мысль. Но в конце концов добавляет:
– Мы делаем все, что в наших силах. Если вы что-то вспомните или если кто-то, от кого вы этого не ждете, попытается связаться с вами, дайте знать. – Он протягивает визитку.
– У нас уже есть, – говорит мама глухим голосом.
Я все равно беру визитку. Любой, кто свяжется со мной прямо сейчас, уже подозрителен. Все мои друзья, должно быть, слишком напуганы, чтобы заговорить, или как Николь, находятся под неусыпным контролем родителей и адвокатов. Это единственное объяснение, которое я нахожу для оправдания их отчужденности.
– Если хотите, я помогу позвонить, куда надо.
– Я думаю, мы хотим побыть одни, – говорит папа, слабым жестом указывая на входную дверь.
Полицейские выходят. Физзи кладет голову мне на колени и скулит. Мама рыдает, закрыв лицо руками.
Потому что Мэдди больше нет.
Она мертва.
Ее нет наверху, она не лежит в постели и не смотрит видео на телефоне. Она не присылает мне селфи с едой, застрявшей у нее в зубах. Она никогда больше не заплетет мне волосы после душа.
Потому что ее больше нет.
Она мертва.
Я как-то слышала, что стоит говорить это вслух. Никаких эвфемизмов вроде «сыграла в ящик» или «удалилась». Вместо этого – простой язык, который легко понять. Но сколько бы раз я ни говорила себе правду, я все равно не могу ее осознать.
Черные точки пляшут у меня перед глазами.
Кто-то неизвестный напал на нас.
Я встаю, голова кружится.
Кто-то нанес мне эти удары.
Я спотыкаюсь.
Кто-то убил Мэдди.
Мама выкрикивает ее имя, а я без сил сползаю на пол.
