– Да, – добавляет Райан. – В другом посте написано, что я разозлился, что никто из вас не пошел со мной на свидание, и отомстил. Это полная чушь!
Оба парня выглядят смущенными и испуганными. Примерно так же выглядела Джейд в вестибюле кабинета доктора Кремер. Она тоже это читала? Как много людей вообще это видели? Какую огласку получила наша история – эта история, эта ложь? Неужели люди по всей Америке сидят дома, пьют кофе и насмехаются над полицией за то, что она до сих пор не арестовала меня? Я изо всех сил сжимаю край стола, отчего кисть начинает болеть.
– Вы мне что-то недоговариваете.
Эдриан проводит рукой по уху, как будто он не привык к своей более короткой стрижке и все еще хочет убрать волосы с лица.
– Эдриан?
– Вы подрались, – тихо произносит он. – В день исчезновения.
Я откидываюсь на спинку стула, позволяя словам захлестнуть меня, но они по-прежнему не имеют смысла. Последний раз, насколько я помню, мы с Мэдди поссорились в восьмом классе, когда захотели надеть одинаковые туфли на вечеринку. Я не могу себе представить, что могло послужить поводом для ссоры на сборах.
– Из-за чего?
Эдриан вертит в руках соломинку:
– Дело прошлое. Я не помню подробностей.
Я не могу представить, что значит «прошлое дело».
Хотя, думаю, я смогу поверить лишь в то, что это произошло из-за кондиционера или из-за зарядки, которую мы брали друг у друга и не возвращали. Да, мы ссорились. Но драка?
– Может быть, – говорит Райан, осторожно подбирая слова, словно не уверен, поможет ли он или сделает только хуже, – если это старое дело, то кто-то еще может что-то знать? Например, кто-то из ее друзей или приятелей?
Кто-то из друзей Мэдди?
Ее единственная подруга.
Эрика.
Заканчивая писать письмо Грейс, я вытираю щеки и шмыгаю носом, надеясь, что тот, кто пройдет мимо меня, решит, что виной тому холодный воздух из окна. Я не утруждаю себя исправлением слов, размазанных слезами по странице. Грейс все равно никогда этого не прочтет. Я написала это для себя, чтобы выразить свои истинные чувства. Я никогда не смогла бы заставить себя сказать это ей в лицо.
Мистер Гаттер поднимается по лестнице, чтобы собрать всех в главном зале. Как только мы оказываемся там, он группирует нас по пять человек. Удивительно, но я оказываюсь в одной группе с Грейс. И неудивительно, что она же оживленно болтает с парой друзей, когда я сажусь.
– Номер четвертый? Номер четвертый? – Эдриан подходит, шевеля четырьмя пальцами на обеих руках. Грейс смеется вместе с ним.
Миссис Сандерсон раздает каждой группе по маленькой зажженной свечке, а мистер Гаттер приглушает свет и нажимает кнопку воспроизведения, чтобы включить тихую инструментальную музыку. Сила сборов в том, что никто не имитирует проведение спиритического сеанса.
– В группах, – сказала миссис Сандерсон, – у вас будет возможность поделиться своими мыслями. Это может быть событие из жизни, о котором вы писали, или что-то еще, о чем вы размышляли последние несколько дней. Вы не обязаны, но я призываю вас это сделать.
Я выдыхаю. Я не обязана делиться тем, что у меня на уме, и я не буду, особенно с Грейс. Тем не менее я предвкушаю всеобщее молчание, возникающее обычно, когда нас просят поделиться чем-то личным с другими людьми. Я ненавижу неудобное, вызывающее зуд давление, которое оказывают на меня, чтобы я сказала то, о чем мне совсем не хочется говорить. Но это чувство не успевает взять верх, потому что Эдриан без промедления начинает говорить.
– Я писал о своем дедушке,– произносит он, смеясь и придвигая к себе записную книжку, но не открывая ее.– Мой дедушка был настоящим человеком. Он жил в городе, и моя мама часто привозила нас, негодяев, к нему. Он доставал каждому из нас по конфетке «Тик-Так» из кармана, а потом еще по одной перед отъездом, если мы не разносили дом в пух и прах. Я почти уверен, что второй порции мы не заслуживали, но он всегда давал нам ее. У него я научился быть веселым. И серьезным. По крайней мере, два года он убеждал меня, что Оскар Ворчун[3] живет в мусорных баках у его соседа. Когда он умер, я учился в средней школе. Я винил врачей. Я думал, они могли помочь. У нас в семье были и другие проблемы. Но это было… и правда тяжело.
Тень пробегает по его лицу, но он слегка улыбается.
– Средняя школа – это волосатые, потные, мерзкие подмышки взросления, – заключает он, откидываясь на спинку стула. Его юмор, очевидно, отвлекает от слишком глубоких размышлений, но это работает.
– Это не шутка, – выпаливает Грейс. Я ожидаю, что она скажет, насколько лучше стала старшая школа, или поделится некоторыми яркими моментами своей жизни – расскажет про выпускной вечер или про то, что она была на балу выпускников в прошлом году, но она этого не делает. – В восьмом классе у нас были танцы. Снежный бал.
