Иногда в его глазах проскакивает трусливая радость, сменяющаяся внезапной болью, когда кто-нибудь складывает ладони рупором и орёт: «Жополиз мелкий! Вот со сцены!». Лучше всего Семён запомнился Лене, там, перед сценой, по глазам. Они до сих пор иногда всплывают перед ней из тумана памяти, как два больших воздушных шара. Она долго гадала потом о причинах этой радости, и решила, что это потому, что он стоял чуть ближе к сцене, чем она с Аббой. Собирался выйти туда, к Арсу, у которого всё пошло не так, как рассчитывалось. На что он вообще рассчитывал. Господи, придурок малолетний? Что его встретят восторженными аплодисментами, как старика Бон Джови?
Собирался, да. Для некоторых людей намерения куда важнее действия.
Арс открывает рот, не то пытается запеть, не то позвать друзей, но голос вырывается из глотки хриплым карканьем. Толпа заулюлюкала. Те, кто вроде бы начали расходиться, поворачивают смеющиеся раскрасневшиеся лица.
— Ну-ка съешь это! — кричит парень с рыжими сальными волосами, что делают его плоское лицо как будто целиком вылепленным из песка. Лена его немного знает, кажется, Борис, Бодрый, как развязно называют его местные девчонки, учится на год старше и одевается на занятия в глупые зелёные штаны, выглядящие как будто скроенные из занавески. Сейчас он был в шортах и майке и смотрелся немного получше.
Он размахивается, и в Арса летит пакет кефира. Абба испускает вой, словно паровоз в «Мертвеце», в котором едет, прижимая к себе портфель, Джонни. Кулаки его наливаются кровью, как будто их накачали велосипедным насосом. Только костяшки под кожей остались совсем белыми, и эти костяшки впечатались в затылок Бодрого с подобающим звуком.
И началось то, что Абба или Арс могли бы назвать заварушкой, а Лена именовала не иначе, как кошмаром. Почему этим мальчишкам чуть что, сразу надо пускать в ход кулаки?..
Борис испускает вопль. Лена с ужасом ожидает, что он сейчас же свалится ничком, но он только пошатнулся. Повернулся, нависая над обидчиком (когда он выпрямил спину, то оказался на полголовы выше Аббы), как подъёмный кран. Чья-то мамаша взвизгнула: «драка!». Заработали кулаки, с чавканьем впиваясь в живот и глухо стукаясь о рёбра. Майка Аббы задралась, обнажив мокрые от пота лопатки. Он закусывает губу и работает кулаками в ответ, но надолго его не хватает. На него сыпятся тычки от друзей Бодрого, что обступили их плотным кружком; вскоре они уже перебрасывают Аббу, как мячик, как безвольного плюшевого медвежонка с болтающимися руками и ногами. Семён теперь, оказавшись меж двух огней, только бессильно открывает и закрывает рот, делая шаги то к сцене, то от неё, к образовавшейся свалке.
Над всем этим Арс играет свою рапсодию, глядя слепыми глазами поверх голов. Ноги отказывают, и он без сил падает на стул, в то время как струны живут своей жизнью и храпят, как бешеная лошадь. У его ног, в луже, образовавшейся из жидкостей из разных бутылок и бумажного пакета кефира, плавает мусор. На скуле алеет ссадина, Лена проглядела её появление, да и сейчас едва обратила внимание, потому что кто-то перед ней уже выплюнул на асфальт выбитый зуб. Кого-то требовалось срочно спасать.
— Помогите! — верещит она, обретя наконец голос.
Этот призыв, казалось, возымел воздействие только на Семёна. Он поднимает над головой гитару и бросается к дерущимся, явно не имея понятия, что собирается сейчас делать.
Но мальчишки, удовлетворившись проделанным, уже тикают прочь, красные шорты Бориса мелькают позади всех.
Лена что-то бессвязно лепечет, помогая встать Аббе. За другой локоть, бросив гитару, его поддерживает Семён. Абба совсем неплохо выглядит, лучше, чем она ожидала, ведь его били, о господи, били в лицо и по животу, где уже чернеют синяки, похожие на загнанные под кожу фасолины.
— Да замолчи, — скрипит Абба, твёрдо встаёт на ноги, отодвигая Семёна. — Слышите?
— Что?
— Это же Fake Plastic Trees, вот что это.
Толпа тает, словно льдина, от которой разлившаяся по весне река откалывает и уносит прочь всё новые куски. Мамаши берут своих чад под мышки и спешат прочь, старики слиняли со своих лавочек ещё перед тем, как Арс стал центром внимания, словно полоумный чёртик из табакерки. Зрители помладше тоже начали разбредаться, но на выходе из парка словно бы остановились покурить, оглядывались напоследок. Всем хотелось знать, чем закончится представление, грёбаное шоу Бенни Хилла.
— Пошли к нему… да отвяжитесь вы от меня! Я и сам могу идти.
Лена и Семён послушно отстали.
— Я не смогу, — как заклинание повторяет Семён, и гитара бессильно бьётся о его ноги. — Я не смогу.
— Тогда заткнись и не ходи, — Лена чувствует резкий укол неприязни, к себе, в том числе, и не может сдерживаться.
Семён затыкается, но по-прежнему плетётся следом.
Пока они подбираются ближе к сцене, среди тех, кто остался, настроение неуловимым образом начинает меняться. Теперь это что-то ироничное, почти снисходительное.
— Давай! — кричит кто-то со смехом. — Жги, Кравиц!
