— Гитарный процессор, — представил Арс чёрную коробочку с педалью, так, как представляют очень уважаемого человека. — Для вас — сэр Гитарный процессор. Или просто сэр Процессор. Пока у нас нет ударника, мы пользуемся его услугами.
Арс брал наперевес чёрный Jackson, оставляя на лакированном дереве следы пальцев. Пританцовывая, ждал, пока Малыш поднырнёт под ремень саксофона. Можно было подумать, что сейчас услышат что-нибудь вроде Iron Maiden, металл тогда играл в наушниках каждого мрачного парня с длинными волосами, Арс включил фонограмму, отмечая ударами, похожими на стук сердца, доли, и началось что-то невообразимое. Перегруженный рваный гитарный звук, перемежающийся воплями сакса и наэлектризованными переборами клавиш на записи.
Такое может понравится, возможно, смертельно раненым викингам, готовящимся совершить своё последнее плаванье на небесном драккаре в Вальхаллу, думала Лена. Просто потому, что не существует большей муки, чем слушать это, а там, за столом с небесными гуриями, с дедами и отцами, макающими бороды в чаны с пивом, такое менестрели не сыграют точно. Или гурии — это не оттуда? История никогда не была её сильной стороной в школе.
— Когда у тебя что-то есть, тебе хочется разобраться, как это работает. Повертеть и так и эдак. Разобрать, собрать не так, как было, — объясняла в недавнем разговоре Таня Злому. — Может быть, сломать и немного пореветь. Ему это необходимо.
— Я скажу тебе, что ему необходимо! — кипятился дядя Юра, но так и не сказал что. Лена вспоминала этот разговор и ей казалось, что руки Арса, сжимающие гитару, по локти в крови, как у молодого практиканта в Меде. Она не могла отделаться от этого ощущения, а в электрическом воздухе угадывался запах крови. Смотрела на эти руки, и вновь в голове, как заевшая запись, прокручивается реплика Тани. Разобрать и собрать…
— Всё это дерьмо мы играем для наших прекрасных гостей, — кривлялся перед микрофоном Арс, и Таня, зажимая уши пальцами, улыбалась ему.
Во время всех перемещений по городу Арс почти ничего не рассказывал о себе. Лена уловила только, что он побывал в обеих столицах (ничего особенного, кроме высоких цен на сигареты!), и ещё кое-где. Это «кое-где» скоро показалось ей настолько обширным и значительным, что просто не помещалось целиком в голове. Она обдумывала эту мысль кусок за куском, словно провожая взглядом вагоны поезда. Арсений с Малышом садились на электричку и ехали из города прочь. Обыкновенно, до тех пор, пока зайцев не высаживал проводник, а иногда — если обаяние Малыша действовало на работника железной дороги — до самого конца ветки. Это всегда было новое место, хотя и далеко не всегда благоприятное к двум мальчишкам непонятной внешности. Но они живы и здоровы, хотя и слегка помяты жизнью. Бродячие коты, возможно, ускользнувшие от заботливых домохозяев и ветеринара, собирающегося оттяпать им яйца.
Удивительно, но у них всегда водились деньги. Карманы звенели мелочью, мелочь гремела в чехле Паши, пересыпаясь от одного его угла к другому. Настолько беспечные люди просто обязаны становиться магнитом для денег. И обычно становятся.
— Ничего криминального, просто игра на музыкальных инструментах в людных местах, — говорил Малыш, улыбаясь.
— Хотя, неплохо было бы когда-нибудь ограбить банк, — прибавлял Арс.
За этим обыкновенно следовал дружный смех…
Всё это чёрно-белыми квадратами проносилось перед её глазами, пока они брели по Самаре. Где-то в шкафу у отца висит такая рубашка — в клеточку… очень старая, и Лена любила к ней прижиматься, зарываться в неё лицом, когда он приходил с работы, пахнущий хлебом и дрожжами. И теперь так — только ощущения другие, а вместо дрожжей — напоенный морозом, задувающий в ноздри ветер.
Арс сидит напротив. Развернулся к ним с Таней правой щекой, вытянув ноги в проход и откинув голову на стекло. Когда трамвай набирает скорость, голова качается, и краешек уха легонько мажет по стеклу. Он покосился на Лену и сказал:
— Спой мне что-нибудь. Как тогда.
— Вот ещё. Не хочу.
— Да ладно, не ломайся. Мне нравилось, когда ты пела.
— Что ты как маленький? Не хочу я тебе петь. Отстань.
Таня посмотрела на них, как смотрят на баклажаны, внезапно выросшие там, где посадили клубнику, и пересела к Малышу.
Какое-то время, отмеряемое остановками и сонным голосом водителя, они молчат. Один из мужчин встал и вышел, нахлобучив на голову шляпу. Лена думает, как мало мужчин сейчас носят фетровые шляпы.
А потом Арс откололся от стекла, лыбясь своей несуразной улыбкой. Лена почувствовала у себя на затылке руку, попыталась отстраниться, но он держал её крепко.
— Уйди. От… стань!
Он пытается её поцеловать, Лена сопротивляется, отпихивает от себя его голову. Впереди на возню оборачиваются Малыш и Таня.
— Отвали, — говорит она громко, и он отпускает, медленно отклоняясь назад и вновь опускаясь на сидение. Глаза заволакивает туман; сгорбившийся, вцепившийся в ручку сиденья, он походит на старого растерянного грифа, хохолок сбитых на одну сторону волос усиливает впечатление.
— Уйди, — повторяет она с нотками истерики в голосе.
