Между гримёркой и сценой помимо сигарет воняет горелыми проводами и алкоголем. Сигаретным дымом пронизана вся жизнь Арса, и он его практически не замечает. Как не замечает и некоторых людей — техники, полоумные менеджеры, какие-то ещё служащие сырым туманом проносятся мимо. Словно шестерни и детали огромной машины, допотопного музыкального автомата, что кушает долларовые купюры и порождает на свет музыку, такую же гремящую, механизированную, электронную. То, что они называют «живой музыкой». Живую музыку делают машины, вот так-то.
Внезапно кто-то загораживает ему мир, на плечах что-то белое и мягкое, как вата. Чужие руки. Женские руки. Из зелёного тумана придвинулось лицо в облаке чёрных волос, и в сигаретный дым проникла нотка лавандовых духов.
— Не очень-то ты похож на счастливца, — она улыбается, восковый лоб качается перед глазами Арса, как большое светлое пятно. — Ты возвращаешься на сцену. Разве не рад?
— Рад.
Он стряхивает с плеч руки, пытается её обойти.
— Ты пойдёшь без меня?
Да, я пойду без тебя, — хочет сказать он. — Ты такая же функция, как и все прочие. Обойдёмся на этот раз без функций, кукол с глянцевым телом, шепчущим тебе на ухо слова страсти.
— Я буду за сценой, — говорит она.
Даже не помню, как тебя зовут.
Он молчит, шатаясь и пытаясь схватиться за все стены сразу. Делает очередной рывок и, наконец, оставляет её позади.
— Я же вижу, что тебя что-то гложет. Я очень хорошо такие вещи чувствую.
— Отстань, — хрипло говорит Арс. — Мне нужно побыть одному. Я хочу сыграть этот чёртов концерт.
— Это из-за вашего гитариста, да? — она идёт следом, пытается заглянуть в глаза.
Может быть, из-за него. Может быть, всё, что он делает теперь, из-за Малыша.
— Нет. Это из-за тебя. Ты мне надоела.
Она, наконец, отстаёт. Кидается в спину вроде бы словами, но на самом деле кирпичами, кусками аппаратуры, техниками:
— Ну и иди. И не приходи ко мне потом. Ты мне больше не нужен.
Там, сзади, её комкает и затягивает устье коридора, словно в жерло унитаза. Арс вновь остаётся наедине с зыбкой и холодной кишкой подсобки. Его толкают — двое лысых, матерясь и оскальзываясь на кафельном полу, тащат колонку. Со стороны сцены доносятся глухие раскаты барабанов. Какая-то группа заканчивает выступление.
Щёлк-щёлк, говорит музыкальный автомат. Твой выход.
Исполинская машина, в которой сплелись джэками и спиконами бюрократия и музыка, бумажная волокита и искусство. Арс прибавляет обороты, и воздух с каждым шагом тяжелеет от грохота гитары, возбуждённых воплей из партера и кислого запаха пота.
Он чувствует, как начинает зудеть под подбородком, как жжёт кожу серебряный крестик. Его призвали. Машина снова после почти годового перерыва призвала своего верного раба. Дёрнула за поводок.
Руки дрожат, и Арс понимает чего ему по-настоящему сейчас нужно.
— Мне нужна чёртова гитара, — говорит он сквозь зубы. Сердце, словно йо-йо, уходит в пятки и подскакивает к горлу. Последствия дозы, которую он принял минут двадцать назад. А может, и все сорок.
— Хочешь свою малышку, приятель? — участливо шепчут в ухо.
И тут же руки ощущают привычную гладь дерева. Сведённые судорогой пальцы расслабляются на грифе, ползут по струнам, словно по натянутым в оргазме жилкам любимой женщины. Родной телекастер гадюкой свёртывается на груди, оттянув ремнём плечо.
Арс смотрит на Блондинчика, который уже отвернулся и возится со своим красным варвиковским басом. Бас-гитариста с редкой фамилией Блондинчик зовут Александром. Как ни странно, это блондин с короткими блестящими кудрями, хрупкий, как статуэтка из стекла, и имеет вид этакого деревенского рубахи-парня, с ветром в голове и соломой в кармане. Он пониже Арса, но повыше Сигыча, и как всегда одет в щегольскую потную кожу с неимоверных размеров пряжкой на животе. «Стиль 80-х, — как говорит сам Блондинчик, — узкие кожаные штаны и апельсин в гульфике».
Он тоже пьян.
— Твой стиль 80-х собачье дерьмо, — в очередной раз излагает свои мысли Арс.
— Знаю, — отвечает Блондинчик избитой фразой, — но это чертовски крутое дерьмо. AC/DC, мать их.
— Наш выход, ребята! — окутал их властный голос.
Уворачиваясь от снующих туда-сюда людей к ним спешит Сандра, госпожа менеджер. Её усохшие ляжки обтянуты джинсами.
Старуха обвивает Арса руками.
— Ты точно сумеешь всё сыграть как надо?
— Я написал половину этих грёбаных партий, Сандра.
Он притискивает гитару к груди.
— Справлюсь.
Она кивает, отпускает мужчину, одну за другой прижимая к животу паучьи лапки, и оставляет на локтях, там, куда прикасались твёрдые пальцы, неприятное вязкое ощущение.
— Всё, шакалы. Хватит прохлаждаться. Быстро допили своё пиво и на сцену…
Свет прожекторов как никогда ярок, и Арс, прежде чем ступить на сцену, закрывает глаза. Он почти слышит плеск воды и вспоминает, как когда-то в деревне сбегал с друзьями по гребню ночи купаться на озеро. Они пытались, зажмурившись, пройти по лунной дорожке и хохотали, падая с мостков в ледяную воду.
Лунная тропка осталась в прошлом. Теперь это дорожка к солнцу, видимая даже сквозь веки. О, сколько отпечатков его ног уже осталось на таких дорожках!..
