Автобус, набирая скорость, несется по автостраде, ровно гудит мотор. Чем дальше от города, тем легче дышится Чижу. Он засыпает, а просыпается оттого, что автобус, переезжая на соседнюю полосу, чуть заваливается влево, и Чиж тычется лбом в стекло. На обочине – синий внедорожник, позади него патрульная машина с мигающими фарами, из нее выходит полицейский в темно-синей форме. От полицейских держись подальше, звучит в голове папин голос, и Чиж надвигает бейсболку пониже, на самые глаза. Удивительное дело, ему ни капельки не страшно. Все, что за окном, кажется далеким-далеким – оно где-то там, за стеклом, и сердце бьется медленно и мерно, в едином ритме с шуршанием колес. Мимо проносятся деревья и заросшие поля, сливаясь в мутную полосу.
Из автобуса Чиж выходит в китайском квартале, под мелким дождиком. Здесь совсем другой мир, никогда он не бывал в столь шумном и людном месте. Несмотря на толкотню и галдеж, Чижу почему-то здесь уютно, и спустя время он понимает почему: оказывается, все здесь похожи на маму и на него чуть-чуть. Раз в кои-то веки никто на него не таращится. Будь здесь папа, из толпы выделялся бы он, а не Чиж, – при этой мысли Чижа разбирает смех. Впервые в жизни он стал неприметным, и это придает ему силы.
Перед отъездом он изучал карту, которую молча протянула ему библиотекарша. Сетка координат (стал бы объяснять папа, спокойно и терпеливо), сосчитай, сколько клеточек. Чиж считает: от Бауэри на Третью авеню; семьдесят восемь кварталов на север, потом два на запад. Чуть больше пяти миль, почти все время прямо.
Он начинает путь.
И с первых шагов многое замечает.
Видно, что на всех вывесках в китайском квартале что-то замазано, заклеено лентой, а некоторые таблички и вовсе сняты, остались лишь дырки от гвоздей да очертания под серебристым скотчем. На табличках с названиями улиц тоже что-то закрашено, под опрятными белыми буквами – Малбери-стрит, Канал-стрит – жирные черные мазки, словно тени в полдень или темные круги под глазами. На одной из табличек краска облупилась, и под ней проступили знаки – теперь Чиж все понял. Он вспомнил, как папа выводил похожие знаки пальцем в пыли: все вывески были когда-то на двух языках. Чуть ли не везде кто-то пытался вымарать китайский.
Замечает он и кое-что другое.
Оказывается, все прохожие говорят здесь по-английски или молча переглядываются. Только если кто-то заходит в магазин, бывает, изнутри доносится другой язык – кантонский, наверное. Папа бы угадал, какой это язык; может быть, даже понял, о чем говорят. Все здесь напряженные, напуганные, дико озираются, смотрят через плечо. Готовы броситься бежать. Чиж замечает, сколько здесь американских флагов – чуть ли не в каждой витрине, на лацкане почти у каждого встречного. Во всех магазинах те же плакаты, что и дома: «Боже, храни всех преданных американцев». Здесь не встретишь заведений без этого лозунга. Попадаются и другие таблички – яркие, красно-бело-синие: «Владельцы – американцы», «На 100 % американский». Лишь когда Чиж покидает китайский квартал и вокруг уже не желтые лица, а белые и черные, флаги попадаются все реже – как видно, у людей здесь больше уверенности, что в их патриотизме не усомнятся.
Чиж идет дальше.
На пути попадаются витрины, забранные железными решетками, с надписями: «Новые и б/у», «Покупаем, продаем», «Аренда». Бетонные тротуары, бетонные бордюры. Непонятные имена: «Макс Сунь. Столы, стулья». На тротуаре валяются сломанные поддоны, словно чьи-то кости, побеленные пустынным солнцем. Ни деревца, ни травинки, одни фонарные столбы, серые, как тротуары и асфальт, как копоть на стенах домов. Все здесь в сером камуфляже. Прохожие тащат тяжелые пакеты, катят тележки с покупками, прячут глаза. Никто нигде не задерживается. Кое-где зебры на переходах нарисованы от руки – криво, неумело, а где-то переходов и вовсе нет. Больше десяти лет прошло после Кризиса, но далеко не всё успели восстановить.
От квартала к кварталу картина понемногу меняется. Сквозь щели в асфальте пробивается чахлая трава. Сколько он уже идет – час? Он потерял счет времени. Хватились ли его в школе, связались ли с папой? Дальше, дальше, дальше. Дождик стихает. Супермаркеты с огромными яркими рекламными щитами: пицца, кружевная листовая капуста, ломтики манго – посмотришь, и слюнки текут. В животе урчит от голода, но Чиж не останавливается, все деньги он и так истратил. Магазинчики с горами фруктов и ведрами свежих роз, в витринах потягиваются и зевают ленивые кошки; мужские парикмахерские, где из приоткрытых дверей льется басистый смех вперемешку с ароматом лосьона. На окнах все те же плакаты: «Американец – и этим горжусь», «Будьте бдительны». Здесь уже попадаются деревья – худосочные, лишь чуть выше человеческого роста, но все же деревья. Где-то в церкви звонит колокол. Который час – три, четыре? Улица полнится звуками, и не различишь, где колокольный звон, где эхо. Чиж должен сейчас возвращаться из школы, а он здесь, и с каждым кварталом все отчаянней колотится сердце. Почти у цели.
