В лагере дела обстоят нехорошо, сегодня людей покосило намного больше, чем вчера. Кроме троих тяжело раненных, добавилось еще восемнадцать лежачих, которое кашляли и задыхались от неведомой хвори с самолета. Градусников не было, но по людям было видно, что их мучает лихорадка и кашель, вырывающий легкие. Остальные еще могли ходить, но выглядели не лучше лежачих. Мне было немного полегче, но появилась другая напасть: еще во время наших утех с Крис я понял, что совершенно не чувствую ее запаха. А мой нос всегда был очень чувствительным. Ну не может женщина не пахнуть во время секса. Особенно если она не была в душе уже несколько дней. В этот момент я осознал, что лишился одного из органов чувств. Странные ощущения: тебе всю жизнь всё вокруг пахнет, ты всегда пытаешься избежать людей с неприятным парфюмом и запахом пота – и вмиг все это уходит!.. Нужно еще себя проверить – понюхать лайм – если уж этот ядрёный запах не прошибет, значит дело плохо. Рядом рос куст с этими мелкими фруктами; чтобы пошел запах его надо раскусить. Нет, запаха нет. Твою мать! И вкус тоже проступает еле-еле. Лайм не обжег как обычно при прикосновении к языку, а слегка, отдаленно напомнил о том, что это кислый фрукт. Что дальше? Зрение? Осязание?..
Становится отчетливо страшно; терять способность к восприятию мира очень страшно. Еще этот кашель разрывает изнутри. Надо прилечь отдохнуть, есть совсем не хочется. И отползти в тень, иначе солнце изжарит.
– Крис, принеси воды, – голос сипел и булькал. Нет, ждать, пока само пройдет, я не буду, надо пить таблетки.
– Командир, яка-то дупа видбуваэться, помремо тут як мухи, треба щось робити, – подошел Петро, в первый раз без юморка и шуток.
– Петро, кхе-кхе, а что я сделаю? – каждое слово прерывается кашлем, – ты же, видишь… кххххе, всем хреново, одна надежда… кххе: само пройдет.
– Врятувалися вид катастрофи, врятувалися вид океану, и тут ци страсти египетськи. Хто з нас так бога прогнивав.
Ему не нужны были ответы, ему было просто страшно, и вопросы задавались не мне.
– Иди помолись, Петро, кхе-кхе, у тебя еще силы есть.
– Добре, командир.
Петро отошел пару метров в сторону, встал на колени и начал молиться.
– Отче наш, що еси на небесах, нехай святиться имя Твое, нехай прийде Царство Твое, нехай буде воля Твоя, як на неби, так и на земли. Хлиб наш насущний дай нам сьогодни й прости нам провини наши, як и ми прощаемо винуватцям нашим. И не введи нас у спокусу, але визволи нас вид лукавого. Аминь.
Тяжело поднялся на ноги, взял удочки и пошел в сторону океана. Подошла Кристина с бутылкой воды.
– Пит, Майк… Он умер: я подошла, а он уже холодный.
– Твою ж мать! – опять прихватил приступ кашля, – дай воды.
Забрал бутылку, трясущимися слабыми руками открыл пузырек с таблетками и вопросительно посмотрел на Кристину:
– Сколько пить-то?
– По две три раза в день.
Незаметно опрокинул пузырек в рот, зацепил языком пару желтых колесиков и запил водой.
– Крис, с Майком, кххххххе, нужно подождать, у меня пока кххххе, нет сил. Или скажи Петро, кхе-кхе-кхе, он поможет.
Каждое слово давалось все сложнее. Хочется лечь на бок, свернуться эмбрионом и спать. Чувствую себя совершенно беспомощным. Перекатился под навес, сделанный из плота, и замер в удобной позе, в которой кашель беспокоил не так сильно.
Смерть одного человека воспринимается как личная трагедия для его семьи, оставляя после себя пустоту, горе и незаживающую боль. Каждый потерянный человек – это не просто цифра в статистике. Это история, это мечты, это надежды, которые уже не сбудутся. Близкие переживают эмоциональный шок, и их страдания ощущаются на уровне глубоких чувств, которые невозможно выразить словами. Печаль, которая охватывает семью, затрагивает, казалось бы, лишь их, но ее отголоски могут оказывать влияние на круг близких и знакомых.
Однако для государства каждый случай становится лишь одной из множества записей в отчетах и статистических данных. Судебно-медицинская служба фиксирует цифры, а чиновники анализируют эти данные, чтобы скорректировать политику в области здравоохранения или безопасности. В этом контексте смерть одного человека часто воспринимается как неизбежная статистическая величина, которая позволяет оценить эффективность мер, предпринимаемых для защиты населения.
Соблюдение этой дистанции между личным горем и общественной статистикой приводит к историческим парадоксам. В условиях политической риторики и экономических расчетов часто забываются глубокие человеческие чувства. Чтение цифр в отчетах может лишить утрату её индивидуальности, замазывая эмоциональную нагрузку, которую несут семьи. Каждая смерть – это не просто количество: это разрыв связей, это пустота в сердцах.
Но если пытаться учитывать переживания о каждом человеке, как тогда принимать решения?
Эта очень тяжелая ноша ложится на облеченных властью людей, и висит тяжким грузом на душе и совести.