С подчиненными дружба была. Люди были многонациональные, жили весело и дружно. Неуставных отношений не было. Меня солдаты берегли. Все же видят друг друга. Любые бесчинства со стороны командира окончились бы для него гибелью в первом же бою. Я в этом не сомневаюсь. Что касается начальства, то у нас к командиру батальона было отношение очень хорошее. Он же впереди шел со своим начштаба и комиссаром. К полковому начальству отношение было нормальное. Мне приходилось докладывать комдиву Гусевскому, начштаба Орлянскому и начальнику разведки Никифоровичу. Меня всегда внимательно выслушивали, не перебивали. Вообще, я считаю, что Гусевский – талантливый генерал. Пришлось однажды докладывать Мехлису, который к нам приезжал в Сауноярви в штаб дивизии, где провел сутки. Вот Мехлис оставил очень тяжелое впечатление. Он грубый, грозил расстрелять меня, если пленного не приведу ему наутро. Мы всю ночь проползали – никто из дотов у них не выходил. Когда я пришел, комбригу доложил, говорю: «Сейчас меня расстреляют». Гусевский меня ободрил: «Ничего, завтра пойдешь, он выйдет, и ты его возьмешь. А лишний раз рисковать не стоит». Он доложил Мехлису, и Мехлис меня уже не вызывал.
У меня были винтовка и наган.
Пошли как-то в разведку. Дозорный машет. Я подхожу. «Командир, смотри, в снегу что-то блестит». «Всем отойти! Срубить мне длинную палку», – командую я. Думаю, если взорвется, только я один погибну. Стал толкать. Смотрю: магазин от «Суоми». Автомата не было. Со всего батальона комбат собрал технарей, и капитан Мурашкин, замкомбата, сидел всю ночь, разбирался, как этот диск снаряжать. Разобрался и нас потом научил. Автомат мы захватили, когда брали Хилики третьи. Но был строжайший приказ не брать ничего у убитых. Все сдавалось! Вот когда встали в оборону, тогда мы их стали применять. Я сам из «Суоми» стрелял. Автомат хороший, но очень тяжелый. Висит на шее как бревно. Вообще, сила автомата – в его моральном воздействии на противника.
Да. Я сбил капитана под проволочным заграждением. Мы сходили в контратаку. Вернулись обратно. Маскхалат с него сняли, а под маскхалатом шуба лисья. Мы эту шубу сняли. Гляжу: на руке у него часы «Павел Буре». Часов ни у кого тогда не было. Отнес я часы комбату. Меня комбат матом:
– Ты зачем принес?! Сейчас особый отдел нагрянет, начнет тебя таскать. А в разведку кто будет ходить? Забирай все это!
– Шубу-то уже резать начали, – говорю я.
– Зачем?
– Солдаты чулки теплые шьют.
– Ну пусть шьют.
А часы эти подарил снайперу. Он их привез домой, но в Кеми НКВД их отобрал. Запрещено было пользоваться. Например, у финнов были отличные компасы на спирту. У нас компас поставишь – стрелка крутится. А у их компаса стрелка как встала, так и стоит. Ночь наступает – компас освещен, а у нашего только на конце стрелки светящаяся точка. У финнов были лодочки, куда можно было поставить пулемет, положить боеприпасы или раненого. Легкая, внизу тонкий металл подбит. Она по снегу, как по воде, скользила! От лодочки шли две лямки: одна длиннее, другая короче, так двое тащат. А у нас лодочек не было. Ранят человека в разведке (были у меня такие случаи) – как его 20–30 километров по бездорожью на руках нести?! Невозможно! Пройдем 100 метров – все еле дышат. Делали, конечно, что-то типа носилок. Но попробуй его понести! Финские лодочки захватывали – не разрешали использовать. Сами потом стали из ящиков делать, но у нас она была треугольная с бортами по бокам.
«Кукушки» были. Не верьте, когда говорят, будто их не было, это все равно что сказать, что мы были с автоматами. Я лично снимал «кукушку» на 600 метров. Врут они, что это разведчики были, а не снайперы. Бедой они для нас были. У нас тоже были снайперы – Рочев, Максимов, Пелех.
Минометов у нас не было. В стрелковом полку я видел только 50-мм. Он в лесу бесполезный был, я считаю.
