На отдых и пополнение нас тогда отвели в прекрасное место. Удобные землянки по гребню возвышенности, нетронутый хвойный лес. От передовой, правда, не так уж далеко: много было сраженных при обстрелах из пушек и тяжелых минометов деревьев – мы их пилили на дрова. Днем – занятия, ночью – сон. Иногда, правда, ночные учения, тогда днем до обеда спим. Рай для солдат и для командиров тоже. Нужно сказать, что до этого взводы наши были неполными: после апрельского наступления 1942 года, а до этого декабрьского 1941 года до штата так и не смогли пополнить, да еще хотя мы были и в обороне, но люди гибли, и раненые не все возвращались обратно. Тут к нам поступили и тотально мобилизованные со всякими физическими изъянами. Вот так к нам попал замечательный парень Скоров. Он совсем не слышал, очень был силен, хоть роста среднего. Тогда же из госпиталя попал к нам Баженов, интеллигентный, спокойный, добрый человек. Очень был рад, что в нашем взводе были его одноплеменники (в других взводах рот тоже) удмурты. У нас это Волков, Корепанов. Он еще до войны вступил в партию. А так, к слову сказать, в скором времени вся наша рота стала коммунистической. Но когда политрук роты Градов Георгий (вроде бы Петрович) сказал Баженову, а его избрали парторгом, что необходимо провести партсобрание с вопросом: «О воровстве в роте», он посоветовался со мной: как быть? Сделали мы с ним такое философское умозаключение: если воровство, то какой тут коммунизм? Если в роте все коммунисты, то о воровстве и вообще поминать не должны: кто что у другого украл – отдай и покайся. Никто никому ничего не отдал и не покаялся, конечно, но и воровать не стали больше. Солдаты с гордостью потом говорили: «У нас не воруют, мы коммунистическая рота». По недавним представлениям, я тогда служил в одной из первых и немногочисленных, надеюсь, «рот коммунистического ратного труда». Когда, кстати, принимали в партию самого последнего нашего беспартийного солдата Бирюкова, на вопрос, для чего он вступает в партию, он сказал: «Тогда, может быть, поставят звеньевым, а может, бригадиром, а то мантулишь за палочки в ведомости, если, конечно, не убьют на войне». Скорее всего, он вместе со всеми погиб под этой злосчастной Питкярантой. С самого начала формирования нашей роты в нашем взводе служил Михалев – пилоправ в лагерях на лесоповале, безобидный крестьянин до этого (не отдал сбрую на второго коня при организации колхоза). Считал, что никто из нас не доживет до настоящей свободы не потому, что убьют, она наступит только тогда, когда большинство народа осознает, что его постоянно нагло обманывают, а на это уйдет еще полвека. Я ему говорил, что, видно, не за одну сбрую его взяли, а он сказал, что только в лагерях прозрел, потому что умные люди все разъяснили: там ведь почти свободно можно о чем угодно говорить.
