Пока все мои солдаты живы. Ранен один сержант Романов. Пуля ему задела самый кончик носа, он остался в строю, хотя нос распух и стал он похож на дуче Муссолини. Наградили Романова орденом Славы III степени. Остальные невредимы: помкомвзвода Гнутов, ефрейтор, из морбригад к нам попал после ранения Непочатов. От него я узнал о масштабах голода в Поволжье и на Украине. Тоже из морбригады к нам поступил перед самым наступлением ефрейтор Шалегин, сержант Гусев, этот вологодский, тоже ефрейтор Толокин, он из-под Бийска, солдат Транзин – рязанский, мой связной ординарец. Иванов Дмитрий Сергеевич – тотально мобилизованный (что-то у него с головой было, все ему наоборот нужно было говорить, вот то-то делать не надо – обязательно сделает), он из-под Пскова, в армию попал после освобождения от немцев его местности. Ефрейтор Осадчий Павел Васильевич, Даниловский район Сталинградской области – санинструктор медсанроты, изгнанный оттуда за то, что заставлял всех санитарок и сестер выполнять все служебные обязанности, не обращая внимания на то, кто с каким начальством делит походное ложе. Он мне о голоде 31–32 годов в их местности тоже подробно рассказал. Еще были у нас очень пожилой солдат, он из добровольцев, ленинградский интеллигент Леонов. Одегов из вологодских крестьян, сержант Монахов из Кунцево под Москвой, слесарь высшего разряда и в высшей степени обстоятельный человек Рахманкул Ташалеев из-под Ташкента. Азербайджанец Мурзалимов совершенно неграмотный, ни на каком языке не умеющий ни писать, ни читать, но с философским, огромным количеством сведений и истин, складом ума. В недавнем бою, когда он должен был вынуть из своего сидора «цинку» с патронами и набить ими ленты, он сказал, что он бросил ее еще на картофельном поле, так как некуда было складывать накопанную там картошку. Хорошо, что хватило ранее набитых лент. Ладно, говорю, так делать нельзя никогда: без картошки мы всегда проживем, а без патронов нам всем будет хана. А сейчас высыпай свою картошку, будем ее печь. Солдат Федотов, младший сержант Долженков – курский соловей, потом его ротный забрал к себе ординарцем, Федотов – такой аккуратный, подтянутый, Ачкасов. Еще сержант Белоусов, еще до меня отправленный на курсы снайперов. Вернулся к нам в день наступления со снайперской винтовкой, полученной на курсах. Он из Орла. Его родной брат в послевоенное время был начальником строительного отдела, в котором я работал. Вроде никого не забыл. Будут ли все они живы после операции по разгрому этого опорного пункта? Ведь нужно еще Свирь переплыть, и взобраться на крутой берег, и выкуривать из дзотов финнов. Нашими силами это не только с большими потерями, но и вообще не выполнить. Надо думать очень крепко, хотя думать нужно всегда. Тут стало немного темнеть, ведь белые ночи, но самое радостное, что после жаркого дня похолодало – над рекой стал подниматься густой, как сметана, туман. От нас финнов скрыл, и нас от финнов скрыл. Наш, левый берег пойменный, в 200 метрах от уреза воды полого поднимался и был намного выше правого, пока что финского. Пока туман не поднялся выше домика лесника, который, кстати, по наметке должны были раскатать на плоты для переправы нашего батальона… Разведку все равно надо было вести. Ширина Свири в этом месте – 360 метров, примерно такая же, как у Елагина острова Невка, которую мы в разное время с ребятами переплывали. И скорость течения примерно такая же. Сказал комбату майору Гнатенко, что будет плоты сносить примерно на километр, так как всегда, чтобы рассчитать снос для плота, нужно умножать на три. При этом время на переправу будет наименьшее. Он меня послал посмотреть место, откуда будем отчаливать. По пути я наткнулся – ведь туман, как молоко, в двух шагах не видно – на мотки колючей проволоки, ржавой-ржавой. Наткнулся в самом прямом смысле слова. Чтобы быстрее потом найти, поставил над ними жерди шалашиком. А когда спустились к реке, то там обнаружили запань, а в ней плавали тысячи бревен. Быстренько побежали обратно. Не хотелось, чтобы развалился на плоты домик лесника. Такая удача. Домик еще не трогали.
