– Ты что, Лесь?
Я покачал головой.
– Не знаю... так, показалось. Ну, где там твой худсалон?
Салон Доминика был на третьем уровне, его вывеску украшала эмблема – бледный фосфоресцирующий полумесяц.
Себастиан обрадовался.
– Вот кстати... На картине-то тоже луна... Ее надо будет на витрину выставить.
Мы вошли внутрь, и колокольчик над дверью отозвался мелодичным звоном. Доминик оказался немолодым, солидным грандом, одетым с артистически небрежным шиком.
– Милости прошу, сударь, – обратился он ко мне, видимо, приняв меня за потенциального покупателя. И тут же скис, увидев маячившего за моей спиной Себастиана.
– Добрый день, старший, – жизнерадостно сказал тот.
– Добрый день, – ответил Доминик, видимо, примирившись с неизбежным. – А это кто с тобой? Опять художник?
– Нет, – сказал Себастиан, – это мой друг, Лесь. Он биолог... Он в Технологическом Центре работает. Верно, Лесь?
Я кивнул.
– Он вам еще не очень надоел? – участливо спросил Доминик.
– Нет, – ответил я. – Отчего... Забавный малый...
– Вечно у него идеи какие-то завиральные... с живописью этой...
Для владельца салона Доминик относился к живописи несколько скептически.
– Ему картину подарили, – пояснил я. – Бучко, совладелец галереи «Човен», знаете такого?
– Что-то слышал, – неопределенно отозвался Доминик.
– Ну, парню лестно стало. Теперь он вроде как ее прославить решил...
– У меня повесить хочет, – проницательно заметил Доминик, – а выставочная площадь у меня, между прочим, не бесплатная... Тут, знаете, сколько один квадратный метр стоит? – Он вздохнул. – Как по-вашему, он хоть приличный художник, Бучко этот?
Я твердо сказал:
– Без сомнения. Я в живописи не разбираюсь, но даже я понимаю – тут что-то есть. Колорит...
– Колорит... – задумался Доминик. Он отошел на два шага и, по-птичьи склонив голову набок, стал рассматривать картину – на лице его было отстраненно-профессиональное выражение. – Да, пожалуй... В этом примитивизме и впрямь что-то есть, как по-вашему?
– Наитие, – сказал я самым своим академическим тоном, – озарение... инсайт... Бучко видит не форму вещей – он видит их суть... не физику, а метафизику... понимаете, о чем я?
– Кажется, да, – неуверенно отозвался хозяин.
Себастиан за моей спиной тихонько подпрыгивал на месте. Я, не оборачиваясь, пихнул его локтем. Он охнул и замер.
– Пожалуй, – сказал Доминик, задумчиво глядя на стену за стойкой, – если повесить его сюда...
– В витрину, – торопливо подсказал Себастиан.
– Там он сразу бросится в глаза, – согласился я, – нешаблонно, все такое.
– Пейзаж я поставил, – грустно произнес Доминик, – так на него никто и не смотрит. Даже гранды... А ведь хороший пейзаж – дерево выписано листик к листику... точь-в-точь как настоящее.
– В том-то и дело, – я многозначительно покачал головой, – в том-то и дело...
Доминик взял картину и направился к витрине, осторожно пробираясь между причудливыми напольными вазами. И тут в глаза ударил ослепительный свет.
Я не успел ничего понять – и все же изо всех сил дернул Себастиана за крыло. Тот пошатнулся и упал под массивный стенд из красного дерева, на котором были распялены куски разноцветного батика. Взрывная волна, распахнув массивную дверь, отбросила меня за прилавок, и, уже упав навзничь, увидел, как трескается крытый купол, и медленно, медленно, становясь на ребро, падают вниз осколки стекла.
Словно опускаются на дно.
На самом-то деле все случилось в одно мгновение. Стекло в витрине подалось внутрь, рассыпалось мелкими блестками и веером разлетелось по салону, втыкаясь в накренившийся стенд сотнями блестящих игл. Ажурный мостик напротив галереи лопнул, и над балконом повис, покачиваясь, искореженный скелет арматуры, а сверху, лупя по уцелевшим перекрытиям лопнувшими тросами, стремительно падал лифт, и там, в нем, металось, билось о прозрачные стены что-то пестрое.
И над всем этим заливался заходящийся женский плач.
Грохот все еще раздавался – но это уже было эхо взрыва. Сверху падали какие-то обломки, что-то взрывалось в магазинчиках и кафе, фонтан на первом этаже превратился в облачко пара.
Осторожно поднялся. Глаза запорошило осыпавшейся штукатуркой, и какое-то время я тер глаза, смаргивая слезы. Доминик лежал в витрине, неловко раскинув крылья. Из горла у него торчал обломок стекла, и лунный мажор на картине был залит кровью.
Себастиан медленно выбирался из-под покосившегося стенда.
– Что это было? – Он оглушенно покачал головой.
Я сквозь зубы сказал:
– Похоже на бомбу...
Тут он увидел тело.
– Старший! – Он потряс Доминика за плечо, потом в ужасе уставился на измазанные в крови растопыренные пальцы. – Лесь, он...
– Да...
– Но как же... – Он озирался, не в состоянии осмыслить случившееся. – Почему?
– Откуда я знаю – почему.
Он скорчился и застыл, прижав руки к животу. Господи, подумал я, он же сейчас вырубится.
– У тебя шок, – сказал я, – уходи. Нужно выбираться. Тут сейчас опасно – могут начаться пожары.
Тогда, подумал я, весь Пассаж превратится в гигантскую душегубку. Часть выходов и так наверняка завалило, остальные – забиты обезумевшими людьми и мажорами.
– А ты?
Я сдернул со стенда пестрые тряпки.
