– Лаборатория это. Опытная. Ну, не совсем лаборатория, так... Не хочу я ее лицензировать, понятное дело, – да и не дали бы они мне лицензии, сроду не дали бы. Сам знаешь, как оно... Антибиотики уже полтора десятка лет как известны, а широкого производства так и не наладили – боятся. И чего – мол, дурь мажорская налево будет уплывать? Нет, милый мой... Смертность понизится – в том числе и детская... Больше нас будет, вот чего они боятся. Так что хватит от них зависеть, Лесь. Мы и сами не хуже. Сколько мажор в институте занимается? Восемь лет? А нам до четырех урезали. Так наши за эти четыре... Спохватятся они, так поздно будет – мы уже такое...
– Убрал бы ты ее... лабораторию эту свою... свернул... от греха подальше...
– Уже, – рассеянно отозвался он.
Из комнаты донесся неразборчивый женский возглас. Шевчук насторожился.
– Извини... мне не до того сейчас, ладно?
Он развернулся и поспешно направился обратно в комнату. Я остался в кухне. Здесь было не то, что грязно, – скудно. Обшарпанные стены осыпаются лоскутами какой-то гнусной зеленой краски, на полке, застеленной газетой, громоздится стопка фаянсовых тарелок с отбитыми краями, из крана ржавой струйкой льется вода. Человечество он облагодетельствовать хочет, подумал я в раздражении, хоть бы раковину дома починил... и сам устыдился своих мыслей – какие-то они были снисходительные, мажорские мысли. Из комнаты доносился острый запах корвалола.
– Может, помощь какая нужна? – крикнул я.
– Нет, – приглушенно отозвался Шевчук, – не надо. Ты это... иди, ладно? А что до террористов всяких – ты их в другом месте ищи.
Я вздохнул и направился к двери.
– Захлопни ее и дело с концом, – сказал Шевчук за моей спиной.
...По крайней мере, Себастиан может успокоиться, подумал я – почему-то я поверил Шевчуку. Чем бы он там ни занимался, никакого отношения к взрыву в Пассаже это не имело. Я брел по горбатому Андреевскому спуску, где, несмотря на мелкий дождь, было довольно много прохожих – лица чуть более возбужденные, чем обычно, голоса чуть более громкие – словно вчерашние события открыли какие-то скрытые клапаны. Последний раз крупные беспорядки на Подоле случились лет пятнадцать назад – я тогда был еще подростком, а телевизоров не было вовсе. Только три канала радиовещания и слухи... самые разнообразные, страшные слухи... Слухов-то и сейчас хватает, подумалось мне...
Ляшенко, по официальной версии, готовил серию таких взрывов – чтобы дестабилизировать обстановку... спровоцировать прогнивший режим на непопулярные меры... и, под шумок, прибрать власть к рукам, разумеется. Но Ляшенко арестован... Организация разгромлена – у них с самого начала не было никаких шансов...
Резкая трель милицейского свистка резанула мне уши, и я машинально обернулся, ища Себастиана...
Это, разумеется, чистое наваждение – просто что-то там творилось, у пропускного пункта... Здесь толпа была еще гуще, у кордона скопилось достаточно возбужденных людей; кого-то – из тех, кто возвращался на Подол с ночной смены в Верхнем Городе или просто шел к родственникам, – не пускали внутрь, кого-то, напротив, не выпускали... Люди в униформе прочесывали толпу, их толкали, мешали продвигаться... О, Господи, сообразил я, да они кого-то ищут!
Она буквально врезалась в меня – иначе бы я ее не узнал; сейчас она походила на любую жительницу окраин – белый платок надвинут на лоб, молодое тело скрыто бесформенной кофтой. Кофта была темная – я, скорее, почувствовал, чем увидел, что на плече у нее расплывается горячее пятно.
Ее пальцы вцепились мне в локоть, белое лицо – белее платка – оказалось совсем рядом.
Через руку у нее было перекинуто грубое шерстяное пальто – что-то уперлось мне в бок, металлическое, холодное.
– Идите рядом, – выдохнула она.
– Хорошо, – я понимал, что она на грани, и старался говорить как можно ровнее, – уберите пушку. Я вас не выдам...
Она поколебалась секунду, но ощущение холодного ствола под ребрами исчезло. Лишь теперь я понял, что она цеплялась за меня из последних сил – по той тяжести, с которой она навалилась мне на плечо.
Мы неторопливо двинулись вниз, по склону – обычная супружеская пара, застигнутая врасплох непонятными событиями этого недоступного пониманию мира.
Тропинка круто сворачивала к докам, растрепанные плакучие вербы заслоняли нас от пристальных взглядов патрульных.
Она начала вырываться – очень слабо, видимо, из последних сил. Я придержал ее за локоть.
– Спокойнее...
– Это дорога в доки, – она отчаянно мотнула головой так, что уголки платка взметнулись, точно белые крылья, – мне туда нельзя... Патрули...
За спиной раздался пронзительный свист. Она вновь отчаянно рванулась, пытаясь освободиться.
– Спокойнее, – повторил я, – я тут рос... Здесь где-то должен быть старый водосток... если его не замуровали...
Кирпичный зев водостока зарос бурьяном так, что я его чуть не пропустил. На полу скопилась грязная застоявшаяся вода.
– Сюда, – сказал я.
– Шевчук, – пробормотала она почти отстранение, – мне нужен Шевчук. Я видела – вы от него выходили...
– Вам нужен врач, – согласился я.
– Шевчук... он не выдаст...
