– А я, вот видишь, – Шевчук покрутил головой, – на станции очистки. И еще в поликлинике местной... подрабатываю.
– Угощайся, – Бучко явно был тут за хозяина. – Тут все базарное. Вина налить?
– Валяй.
Черт бы побрал Кима с его котом. Я чувствовал себя полным идиотом. Но, на всякий случай, сказал:
– У тебя ж изо всех нас самая светлая голова была...
– Индекс толерантности, – угрюмо ответил Шевчук, – их штуки... так оно и пошло. Ты-то всегда был соглашателем...
– Брось. – Под его мрачным взглядом я чувствовал себя неловко. А поэт-мясоруб покосился в мою сторону и презрительно хмыкнул. – У тебя выходит, что девяносто процентов человеческой популяции – коллаборационисты. Если тебе уж так не нравятся мажоры...
– Я ничего не имею против мажоров. – Шевчук ткнул пальцем в сторону Себастиана. – Вот он – мажор. Мне другое не нравится. Кто дал им право...
Пошло-поехало...
Я давно уже не имел дела с людьми с низким ИТ, отвык как-то. Если верить пропаганде – кто ж ей, правда, верит? – у них с головой не все в порядке. Асоциальные типы, ригидная психика, сверхценные идеи, то-се... Сначала их даже пытались лечить, но американцы шум подняли, кое-что просочилось в прессу, пришлось прекратить эту практику. Говорят, кое-кто из мажорской верхушки тоже был против... Я и сам, помню, возмущался. Но из-за чего тогда Шевчука опустили... какая-то темная была история.
Я отпил вина – кисловатое... явно домашнего изготовления.
– Какое там право, Адась? Исторически так сложилось...
– Сложилось... Подавили они нас, с самого начала подавили. Теперь несут эту бодягу, что, мол, человечество к технике неспособно, обезьяны, недавно с деревьев слезли... Да не прижми они нас тогда, мы бы...
Я подумал про Кима и Наше Общее Дело. А вслух сказал:
– Сослагательное наклонение – штука коварная, Адам... Что было бы, если...
– Америка... – Шевчук подлил в стакан. – Вон, вместо процентовки у них квота согласно численности... не лицензированные исследования... и сразу – какой технологический скачок... а мы плетемся в хвосте... да еще немного, они нас так обгонят... Нет у людей традиций научного поиска? Чушь! Консерватизм это, а не традиции.
В чем-то он, Адам, прав... Древний вид, очень древний... Да еще обоеполый... то есть, и с биологической точки зрения консервативный... надо же, такой каприз эволюции...
– Может быть, вскоре... – вдруг со значением произнес Себастиан.
– Что – вскоре?
– У нас тоже есть прогрессивные политики...
– Аскольд, – проговорил Шевчук с отвращением.
– Хотя бы... Слышали его выступление?
– Да чушь все это... – Шевчук покачал головой. – Он просто под себя подгрести все хочет, твой Аскольд...
– Нет! – так и взвился Себастиан. – Он полагает... слишком много злоупотреблений на местах... Людям надо дать свободу. Самоуправление.
– Ну-ну, – неопределенно проговорил Шевчук.
Бучко сказал:
– А что, нам бы развернуться... Вон, американцы молодцы какие! У них авангардисты в Национальном музее висят... А у нас...
– На столбах, – пылко подсказал поэт-мясоруб.
– Ну, – Бучко печально покачал головой, – это ты загнул... Они же жалостливые, мажоры... Вон, Ляшенко и то жалеют. Все спорят – вводить смертную казнь, не вводить...
– Брось! – напирал поэт. – Жалостливые! Кому она нужна, эта их жалость? Вон, этот писатель американский... ну, с Миссисипи... как сказал? «Человек – это звучит гордо!» А мы тут... Ты что, плохой художник? А почему не наверху? Почему не пробился? Нормальный, благонадежный человек – какой там у тебя ИТ? Семьдесят пять! – а картины комиссия завернула: мазня, беспредметная живопись, реализма нет... Они же тупые, мажоры, – понимают только то, что словами пересказать можно...
– Вовсе нет, – не выдержал Себастиан. – Я же понимаю.
– Да что ты там понимаешь, – презрительно сказал Шевчук. – Поднахватался по верхам... Художника из себя строишь... мэтра... Вы паразитируете на нашей культуре – все вы.
– Я? – Он аж задохнулся. – Я паразитирую?
– Да ладно тебе, – примирительно вмешался Бучко. – Оставь ты парня в покое.
Но Шевчука уже было трудно остановить.
– В демократию играешь. Острых ощущений захотелось... А ты поживи тут, в Нижнем Городе, походи по улицам.
– Уж походил. – Себастиан машинально потрогал разбитую губу.
– Нищета... грязь... – гнул свое Шевчук. – Крысы...
– Господи, Адам, – удивился я, – так тут же именно люди всем и заправляют... На что ты жалуешься?
– Когда людей ставят в такие условия, – зловеще сказал Шевчук, – ничего хорошего ждать не приходится. Почему я за каждую таблетку антибиотика отчитываться должен? Почему, чтобы пенициллин колоть, я должен мажора вызывать? А если, пока заявка до верха дойдет, больной умрет?
– Так я же... – растерянно сказал Себастиан.
– Что – ты же? – холодно спросил Шевчук, глядя ему в глаза.
Наступило неловкое молчание. Бучко игриво произнес, явно желая разрядить обстановку:
– А ты лучше куб перегонный принеси. Змеевик хотя бы.
– Брось, – вмешался Шевчук, – зачем тебе еще один? У тебя ж в кладовке...
– Так, – неопределенно ответил Бучко, – на всякий случай. Да, кстати, насчет самогона...
