За окном автобуса все те же улицы, для кого-то родные, кем-то давно забытые. Однажды я ехал так же и смотрел на проплывающие мимо дома. Позади кладбище, слова и слезы на могилке деда. Я должен был плакать, но не плакал. Мне было стыдно от того, что я радуюсь тому, что все закончилось. Можно снять покрывала с зеркал, съесть самое вкусное, что останется на столах, убежать уже играть. Только вечером, заглянув в промасленный гараж, я понял, как там стало пусто и тихо. Как на душе сейчас. Пусто и тихо.
Всего несколько недель. Разве можно было так привязаться?
«Еще сто таких будет», – слышал заранее в голове я успокаивающие ненавистные голоса мамы и бабушки.
Хотелось закопаться в глубину одеяла в самом углу комнаты и просидеть там вечность.
– Привет.
Лешка сидел на лавке у подъезда, виновато поглядывал на меня.
– Ты чего здесь?
– Извини ладно? Я как дурак вчера. При Сашке еще… А где Сашка?
Я промолчал. Сел рядом.
– Ты это, – он пошарил в карманах и достал пачку мятых купюр и монет. – Если тебе деньги нужны, я так дам. Не продавай ничего.
– Не надо уже. Спасибо.
Лешка вернул деньги в карман.
– А я велик сломал. Цепь порвал, прикинь? Так же еще ухитриться надо.
Я усмехнулся.
– Ну, ты можешь.
– Да нечаянно. Максим в Егоркой с Нижней улицы махался, а я ездил посмотреть. Оттуда Максима вез, а он ногой цепь задел.
– Победил?
– Ну дык.
– Ништяк.
Лешка сорвал с куста лист и теперь рвал его на мелкие кусочки, бросая их под ноги.
– Валерку вчера побили. Сильно. На школьном дворе.
– Да ты что? Кто?
Валерка не был самым слабым из нашей компании.
– Старшеклассники, наверное. Они там часто гуляют вечером.
– Фингал?
– Сотрясение. В больницу увезли. Забыл тебе рассказать вчера.
И школьный двор зашатавшись откололся от уютного безопасного мирка, в центре которого стоял я.
– Я это, отпросился к тебе на ночь. Только родители звонить будут. Ты как?
Я пожал плечами. Почему нет?
Пашка подошел незаметно, остановился в паре шагов от нас, посмотрел на лавку, на которой он сидел обычно, а теперь согнувшись покачивался Лешка. Я устало взглянул на него. Пашка достал сигареты и поставив одну ногу на ограду палисадника принялся разглядывать рукава своей джинсовки.
– О, Слава.
Баба Вера с сумкой на локте вышла из подъезда, тяжело ступая на больную ногу.
– Ну, нашла она тебя?
– Кто? – не понял я.
– Ну, девочка эта. Постой, а сказали, что ты ногу сломал. Она и побежала.
Я похолодел.
– Кто сломал, кто побежал?
– Мать, объясни доходчиво, – вставил слово Пашка.
– Она на такси приехала. Девчонка еще, а уже на такси! А он ей говорит, что ты ногу сломал там на стройке, – баба Вера махнула рукой в сторону безглазых пятиэтажек. – Мужик такой в свитере, думала знакомый. Она и побежала.
Баба Вера смотрела то на меня, то на Лешку.
– Так нашла?
Страх – он бывает разный. Иногда стоишь как вкопанный, а иногда кишки твои скручиваются как заводная пружина. Я хлопнул Лешку по спине и сунул ему в руки ключи.
– Беги ко мне и на телефон. Жди!
– Я не понял, – Пашка отправил окурок в палисадник. – С мелкой что ли чего?
– Отстань!
Я летел по улице, забывая дышать. Угол, мусорные баки, дорога. Едва не сбив меня пролетела Лада, протяжно сигналя. Передо мной дома, и сегодня в них слишком много квартир!
Позади меня кто-то метнулся к ближайшему подъезду. Пашка, наверное. Я бежал вверх по лестницам без перил, пролет за пролетом.
– Саша!
Тишина. Только голуби выпорхнули из окон верхних этажей. Еще одна квартира без дверей и снова никого. Под ногами стекло от битых бутылок и рваные газеты.
Я побежал этажом выше. Слишком тихо. Может быть вообще не здесь?
Из окон виднелся двор, все такой же безмятежный и замусоренный. Пусто.
Вот комната, в которой мы, прижавшись друг к другу ждали рассвета. А от нее проход через несостоявшийся коридор в другую комнату. Или кухню кто же поймет.
Резкий удар сбил меня с ног. Я думал, что налетел на трубу, торчащую из стены, но это была рука. Серый колючий свитер мелькнул у меня перед глазами, потом его сменил потолок. Затылок взорвался тупой болью.
Я заставил себя перекатиться прежде, чем ладонь опустилась на то место, где было мое лицо. Даже вскочил на ноги. Саша лежала у стены, пыталась пошевелиться. Ее висок и половину лица заливала кровь. Руками она зажимала край разорванной футболки.
Я бросился на незнакомца, не ожидая пока он поднимет с пола кусок арматуры. Наверное, это было глупо. Я отлетал от него как мячик для тенниса от стены, пытался вбить, всверлить в жесткое, словно гранитное тело под тканью свитера свои кулачки. Он схватил меня за плечо, отшвырнул к стене, наотмашь ударил ладонью.
Он что-то говорил, но я не слышал. Только видел его лицо. Скуластое, плохо выбритое. И волосы с сединой. Под густыми бровями глубокие глаза. Глаза! В этих что-то животное, бешеное, но не как у хищника. Не благородная ярость, а что-то мерзкое и липкое.
Я снова бросился вперед, старясь дотянуться до лица, до глаз, до чего-нибудь, что поддастся моим усилиям нанести хоть какой-то вред. И я впился в лицо, ломая ногти, зная, что следующий удар возможно станет последним.