Каждое утро, выходя из дома, я чувствую себя человеком, который уезжает, оставляя все позади, и возвращаюсь обратно без всякой надежды. Можно ли такой дом назвать домом? Я в этом доме не ем и даже в туалет не хожу. В темной комнате я засыпаю прямо в одежде, а когда становится светло, открываю дверь и выхожу на улицу. Когда я, закрыв дверь, шагаю в переулок, мою душу охватывает страх и ужас, — точно я убийца или человек, за которым идет погоня.
А когда я вхожу в дом, какая-то влажная субстанция, словно туман, обволакивает мое тело, мне начинает казаться, что в здесь живет что-то еще, помимо меня. Настоящий житель этого дома не я, а сама комната. В ней растет мох, из семян пробиваются корни, а между корнями снуют муравьи.
Единственное, что дает мне силы терпеть, — это гробница. Та самая гробница, куда мы ходили.
Я должен остаться здесь еще ненадолго. Потому что если уеду сейчас, то больше уже не смогу вернуться, поэтому я ничего не хочу обещать. Если бы я смог показать тебе море в Сокчхо, было бы здорово.
Он написал, что «единственное, что дает ему силы терпеть, — это гробница». Я тоже испытывала подобное чувство. Воспоминания о гробнице заставляли меня мечтать. Когда я массировала своими холодными руками мужские тела, стоило мне подумать о ней, как откуда-то брались силы, можно было продержаться и еще немного.
Я вспомнила каменную комнату, где на стенах прыгали красные отблески света керосиновой лампы и смутно проступали древние картины. Здесь же, на стене, среди изображений слуг и музыкантов, я мысленно нарисовала себе спальню, поставила столик для еды. Я представляла то счастливое время, когда в той каменной комнате лилась музыка, звенел смех.
Для меня гробница стала чем-то вроде башни, передающей радиосигналы. Она соединяла нас, даже если мы находились далеко друг от друга, даже если между нами долгое время не было связи. Неустанно посылая сигналы, она позволяла нам удостовериться в существовании друг друга. Когда я представляла себе гробницу, в уголках моих губ сама собой появлялась улыбка. Я вспомнила то далекое время, когда без цели бродила в тех местах.
В селе, где я жила, по ночам кипела таинственная деятельность. С наступлением глубокой ночи все взрослые мужчины, прихватив лопату или кирку, куда-то уходили. Никто не спрашивал их о том, куда они идут и что собираются делать. Все и без вопросов знали, куда и почему они отправляются, стоит стемнеть. Днем гробницу исследовали группы археологов, а после захода солнца в ней собирались жители села, чтобы тайком проводить собственные раскопки. Для нас, детей, это было просто место, приближаться к которому нам строго запрещали.
В тот вечер небо окрасил особенно красивый закат. К этому часу все археологи обычно уже уходили, а взрослые еще не начинали собираться. Они подтягивались к гробнице лишь после того, как землю окутывал непроглядный мрак. Я не смогла сдержать распиравшее меня любопытство и тоже направилась туда. Березы, росшие вдоль дороги, стояли на одинаковом расстоянии друг от друга, вытянувшись, словно солдаты перед проверяющим. Я шла, иногда останавливаясь, чтобы погладить их стволы, поблескивавшие красноватым светом в лучах заходящего солнца. Листья, дрожавшие на ветру, сухо шелестели. Из-под ног вздымались клубы белой пыли. Подойдя к гробнице, я остановилась у места, где был установлен флагшток с красным флагом, с которого свисала веревка. Усевшись на огромный валун, я разглядывала гробницу, пока не опустилась темнота. Мне было жутко интересно, но я все же не могла перебороть чувство непонятного страха.
Это случилось в тот момент, когда я, решив, что пора возвращаться домой, поднялась со своего места. Внезапно кто-то встал прямо передо мной, загородив мне дорогу. Это был молодой парень, весь обвешанный специальным снаряжением для раскопок. От его загорелого лица, казалось, исходило сияние.
— Хочешь войти и посмотреть? — дружелюбно спросил он, с любопытством оглядывая меня.
