Это оружие он купил почти двадцать лет назад, вскоре после первой чеченской войны, у Шичкина, своего делового партнера, предпринимателя из Ставрополя, за один миллион неденоминированных рублей. Шичкин после выпивки по случаю совершения сделки похвастался "безотказным макаром", привезённым ему приятелем из Чечни. И Чермных вдруг загорелся желанием заиметь пистолет, хотя еще не представлял ясно, зачем это ему нужно. Он довольно легко уговорил собутыльника уступить "макара". Наутро, протрезвев, он испытал сильное искушение выбросить опасный предмет, лишь за один факт обладания которым можно получить срок. Но после долгих колебаний решил всё-таки сохранить приобретение, представив себе, что у себя дома подвергнется нападению бандитов и должен будет как-то защищаться.
Пистолет был спрятан в спальне под двухтумбовым туалетным столом орехового дерева с зеркалом. Даже если бы кто-то лёг на пол, чтобы заглянуть под низенькие ножки стола, то всё-таки не смог бы разглядеть оружие, надёжно приклеенное скотчем к днищу правой тумбы и скрытое выступом рамы. А достать "Макарова" можно было за две секунды, глубоко засунув руку под тумбу, туда, где левым углом она примыкала к стене, чтобы нащупать там и рвануть скотч. Именно это и сделал Чермных сразу по возвращении домой, с лихорадочной поспешностью поднявшись по лестнице на второй этаж, в спальню. Там он метнулся к столу, упал на колени, запустил под тумбу дрожащую руку, а когда длины её не хватило, растянулся на полу плашмя. Наконец пальцы его нащупали нечто мягкое, отчасти пушистое, как бы мохнатое, похожее на крысу или мышь. Преодолевая отвращение, он потянул найденное на себя. Раздался треск скотча, и его рука вытащила продолговатый предмет, плотно облепленный серыми войлочными хлопьями слежавшейся пыли. В носоглотке его запершило, во рту появился горчащий привкус, а в голову ударило томительное, надрывное, пьянящее возбуждение. Вот сейчас он отринет все угрозы и очарования этого мира, уйдёт из него, хлопнув дверью!
Он сорвал скотч, вытащил оружие из кобуры и одним движением большого пальца сдвинул вниз флажок предохранителя. Небольшой, с очень коротким дулом, "Макаров" казался игрушкой в его массивной руке, но всё-таки вмещал в своём магазине восемь патронов калибра девять миллиметров - верную гарантию быстрого и окончательного решения всех жизненных проблем хоть для полудюжины людей. Он с облегчением подумал о том, что сейчас не нужно заряжать пистолет. Хорошо, что он не стал слушать приятеля, который говорил, что хранение заряженного "Макарова" может привести к повреждению возвратной пружины или случайной травме. Ведь ещё опаснее задержка с применением оружия в чрезвычайной ситуации. Кто знает, что останется от его решимости через пять минут?.. Сейчас всё, что ему нужно было сделать, - лишь взять дуло в рот и нажать курок. Это обеспечит мгновенную смерть без осложнений, тогда как после выстрелов в сердце или висок иногда выживают, причём в последнем случае возможна и потеря зрения.
Именно потому, что всё уже было решено и подготовлено, он мог теперь немного помедлить, чтобы ещё раз убедить себя в том, что иного выхода у него нет. В самом деле, что же ещё ему остаётся, если в безжалостном мире он имел неосторожность оказаться в слабой, уязвимой позиции? Ему ли не знать правила игры: беспомощных давят... Он сам давил тех, за счёт кого мог поживиться, и считал это естественным законом жизни. Милосердие, сострадание, гуманизм, порядочность, честность, благородство - это всего лишь слова. Во всём богоспасаемом Ордатове если и есть честные, порядочные люди, то это лишь горстка жалких, затюканных идеалистов-неудачников и просто дураков. Потому что нехитрую истину о том, как устроен здешний мир, люди обычно постигают достаточно рано.
"Homo homini lupus est" - начертал на внутренней стороне обложки своего дневника Володька Коркин, угрюмый парень из студенческого строительного отряда в котором он, Чермных, был комиссаром. Смысл этой расхожей латинской фразы Чермных знал и и в ту пору: "Человек человеку волк". Другой комсорг на его месте публично высмеял бы носителя чуждой идеологии, в корне противоречащей "Моральному кодексу строителя коммунизма", в котором записано: "Человек человеку - друг, товарищ и брат". Но Чермных и в свои тогдашние двадцать лет почувствовал, что за крамольными латинскими словами стоит суровая правда жизни, и потому лишь молча положил дневник туда, где взял его - под матрас Володькиной койки. Кстати, при беглом просмотре ничего примечательного в этой тетрадке больше не обнаружилось: видимо, Коркин проявлял всё же осторожность.
