– Не от моего языка людям погибель пришла! – не унимался Ефим. – И казне, опять же, убыток! Вольно же вам этакого вурдалака держать! Погодите, он вам ещё парочку винниц загубит с народом вместе! Будет тогда…
Но тут Антип без всякой нежности, с размаху треснул брата локтем по затылку, и Ефим умолк. Брагин смотрел на все эти действия без всякого выражения на лице.
– Правду он говорит, барин, – спокойно сказал Антип, потирая локоть.
Сзади загудели остальные:
– Как есть истина, ваше благородие! Давно ещё Антип Силин говорил! А мастер и слушать не желали!
– Ты смыслишь в печном деле? – слегка заинтересованно спросил Брагин. Антип пожал плечами:
– Есть немного. Дедка покойный учил.
– И ты понимал, что печь негодна? Отчего не пришёл сразу ко мне?
Антип усмехнулся краем потрескавшихся, опалённых губ:
– Нешто слушать бы стали?
– Стал бы, – коротко ответил Брагин. – И, глядишь, люди бы живы были.
– Так это мы, стало быть, виноваты? – нагло, в упор спросил Ефим. – Слыхал, Антипка? Из-за нас с тобой пожар-то получился!
– Помолчи, – уронил Брагин и, отойдя к Иверзневу, негромко заговорил с ним. С дороги послышался скрип колёс: подкатили присланные за погибшими и ранеными телеги.
Вскоре невесёлый караван тронулся к лазарету. Одна из телег была заполнена трупами. В двух других поместились увечные. Братья Силины шли сами. Ефим шагал рядом с телегой, которой правила Устинья. Ефим не сводил с неё глаз, но жена, глядя поверх лошадиной головы куда-то в небо, не замечала его взгляда, и Ефим с каждым шагом хмурился всё больше.
– Устька!.. – окликнул он, когда телеги подкатили к лазарету. – Нынче-то ночью, видать, не придёшь? В больничке останешься?
– Да уж, видно, так, – отрывисто, не глядя на него, сказала Устинья, и Ефим понял: жена думает сейчас о другом. Она смотрела на обожжённых и покалеченных, которых сгружали с телеги, чуть заметно морщилась, слыша стоны и ругань. – Сам видишь, некогда сегодня может быть. Ночь наверняка спать не будем… Господи всемилостивый, только б не помер у нас больше никто! Вам с Антипом Прокопьичем я мазь одну дам, сами справитесь…
– Послушай, Устька, – помедлив, сказал Ефим. – Я тебя сегодня теребить не буду, сам вижу, что делается… Но ты ведь мне слово дала. Обещалась, что уйдёшь отсюда! Говорила или нет?
– Да… как же я уйду теперь, Ефим? – почти с испугом спросила она, повернувшись наконец к мужу и глядя на него безмерно изумлёнными глазами. – Куда же я уйду отсюда? Как же без меня-то тут? Смотри, сколько людей свезли! Тут ведь не на один день и не на неделю даже… И Яшку отхаживать надо, не то Катерина, не ровён час, в петлю сунется… Ефим, да что ж ты не поймёшь никак, иродина?!
– Отчего ж не понять? Ясно всё. – Чёрное от сажи и ожогов, перепачканное засохшей кровью лицо Ефима окаменело. В глазах появился холодный, чужой блеск. Устинья тихо ахнула:
– Ефим! Да что ж ты, дух нечистый… Пожди, послушай!..
– Прощай, жёнка, – коротко сказал он. – Живи одна.
Повернулся и пошёл прочь с больничного двора – туда, где у ворот дожидался казачий конвой.
– Ефим! Да постой же, бессовестный! – рванулась было вслед за ним Устинья.
Но в это время из барака раздался встревоженный голос Иверзнева:
– Устя! Где ты там пропадаешь?! Живее, тут надо подержать…
– Господи… Богородица всеблагая, помоги ты мне… Вразуми… – простонала Устинья, хватаясь за голову. Но из больнички послышались дикие отчаянные крики, и она опрометью кинулась туда. Ефим не видел этого, не обернулся.
В воротах он столкнулся с Брагиным. Тот отрывисто говорил запыхавшемуся, истово кивающему на каждое слово молодому казаку:
– …и немедленно найти Рибенштуббе! Пусть ждёт в конторе! Немедленно, где бы ни был! И смотри у меня ещё, чтобы… – тут он заметил стоящего рядом Ефима и, хмурясь, спросил:
– Ты зачем здесь? Тебе нужно в лазарет!
– Просьба до вас, барин.
– Что-то хочешь за своё геройство?
– Не много хочу. – Ефим помолчал, глядя через плечо начальника в блёкнущее зимнее небо. – Дозвольте в острог, к мужикам вернуться.
Брагин молчал. Ефим чувствовал его внимательный взгляд, но не отвечал на него, по-прежнему, до рези в глазах глядя в небо.
– Что ж, как знаешь. Поди к караульному, скажи – я разрешил. – Брагин снова помолчал. – Дурак ты, Силин, право слово…
– Какой уродился, – сквозь зубы ответил Ефим. Повернулся и, сутулясь, зашагал прочь.
