Ночью он сидел на нарах в остроге, не спал. Страшно саднили ожоги, хотя мазь, которую Антип принёс из лазарета и молча поделился с братом, изрядно помогла. Под полом скреблась мышь. Что-то беспокойное шуршало за печью, пробиваясь сквозь мерный храп трёх десятков человек. Иногда лязгали цепи, когда кто-то поворачивался во сне. В дальнем углу ругался, не просыпаясь, питерский грабитель Осяня: «Полезай, Манька… Полезай, лахудра… Полезай, рыло разобью…» Из сеней слышались мерные шаги караульного. В окне светила одинокая звезда. Ефим смотрел на неё уже второй час, чувствуя, что не может заснуть. Стоило закрыть глаза – и сразу же вздёргивался в памяти весь сегодняшний день: сыплющиеся с потолка искры, жар, удушливая боль в груди, сизый страшный дым, крики, хрипы, рыдания… «Вот она – каторга… Правильно Яшка говорил – подорвать бы отсюда… А куда рвать? Цыганам хорошо, они к себе в табор придут, и кто их там искать будет? А нам с Антипкой деться некуда… Да ведь и не пойдёт он!» Ефим осторожно покосился туда, где лежал брат. С нар доносилось ровное сопение.
Разумеется, в этот день на заводе больше не работали. Сам Брагин распорядился, чтобы пострадавших осмотрели в больничке, перевязали, если нужно – уложили. Для всех сварили особо вкусную «крутовку», которая прежде подавалась лишь по большим церковным праздникам. Рыбы в Шубе весь день не было видно. «Опасается, видать, что кирпич в башку прилетит», – как всегда спокойно предположил атаман Берёза, и все с ним согласились.
Антип за весь день не сказал брату ни слова. Вечером, намазав ожоги мазью, молча улёгся на нары и повернулся лицом к стене. «Прикидывается, чёрт… – с досадой думал Ефим. – Из-за Устьки злится… Слыхал ведь, как мы с ней собачились… Ну, и пусть хоть лопнет! Кто она ему?!»
В глубине души он понимал, что сгоряча свалял дурака. Не надо было говорить так с Устькой. Не надо было приставать к ней с ножом к горлу, чтобы она немедля уходила из больнички… Да и кто бы её отпустил, когда такая прорва народу покалечилась и каждые руки на счету? Катька – и та носилась как угорелая, не подходя к собственному мужику… «Ещё и впрямь ноги у цыгана отсохнут теперь… Был конокрад – да вышел весь… А они ведь в побег этой весной собирались! Отбегались, видать…» Ефим в который раз попробовал лечь, но найти удобное положение для обожжённого тела так и не удалось. Пришлось снова сесть. В коридоре по-прежнему мерно топал часовой. Ефим машинально прислушивался к его шагам.
В углу кто-то зашевелился на нарах, приподнялся, затем встал во весь рост, и Ефим узнал высокую фигуру Берёзы. Ватажный атаман наотрез отказался остаться в больничном бараке – несмотря на серьёзные ожоги и отбитую ногу: «Что я там валяться буду? Нога и в остроге заживёт, а на помирающих глядеть тошнотно…» Прихрамывая, Берёза вышел в проход между нарами, подошёл к оконцу, за которым мерцала звезда. Тусклый свет упал на его бугристое, похожее на картофелину, неподвижное лицо.
– Что, паря, не спишь? – не поворачиваясь к Ефиму, спросил он.
– Ты, чёрт, чуешь, что ль?
– А как же? – пожал плечами Берёза. – По дыху всегда понятно, спит человек аль нет. Что, душа никак не уймётся? Оно и понятно, тебе впервой. А нас с товарищами однажды на Каре в руднике этак-то завалило. Шестеро суток впотьмах просидели, чуть разума не лишились. Думали – не отроют, так и подохнем под горой… Откопали, слава богу. Давно это было, лет уж двадцать тому… А по сей день иногда снится.
Ефим осторожно молчал. Впервые за три месяца сдержанный, скупой на слова атаман завёл с ним разговор, и парень не мог понять: к добру это или к худу.
– А ты второй раз на каторге-то, дядя Берёза? – наконец решился спросить он.
– Шестой, – невозмутимо отозвался тот. – Да и не последний. Я тут до весны…
– Как же? У тебя ведь пять лет…
Из темноты послышался тихий смех.
– Дурак ты, паря… Чего ж мне здесь столько сидеть? Другие дела есть.
– А ежели поймают? Ловят же…
– Дураков ловят. Которые вокруг острога по лесу побегают, упьются в кабаке, нажрутся от пуза… С бабой, может, позабавятся… А потом не знают, куда и деться! Назад на завод приходят и в ворота стучатся – примите, мол, душу на покаяние!
– И что, принимают?
– А отчего нет? Спину лозами взгреют, в железа обратно сунут, годов донавесят – и в работу опять… Только серьёзные люди так не бегают. Наверняка надо. Через тайгу, через Байкал-батюшку – назад в Расею.
– Ты… наверняка побежишь?
Берёза молчал, и Ефим не осмелился переспросить. В остроге было тихо. Осяня наконец устал ругаться со своей Манькой и уснул. Перестала скрестись даже мышь под полом. У Ефима уже начали слипаться глаза, когда негромкий голос атамана раздался вновь:
– Ты-то, паря, на весь срок здесь, али подорвёшься?
Сна как не бывало: Ефим торчком сел на нарах. Глядя в тёмный угол, сквозь зубы спросил:
– Шутишь, дядя Берёза? Куда мне – с бабой-то?
– Ну, баба с воза – кобыле легче… К тому ж скоро она и сама с твоей шеи слезет, ослобонишься.
