– Вышла я к нему… В гостиницу за ним пошла… Вижу – рад, вижу – не забыл меня… И слово за слово – вытянула я из него, что казённые деньги при нём. И всё, Устька… Боле я уж ни о чём не думала! Как он заснул – я деньги те нашла, за пазуху сунула – и бегом! И тем же вечером мы с Яшкой уже прочь из города рванули! Десять тысяч я начальнику в тюрьме отдала за разбойника своего… – Катька схватилась за голову. – Понимаешь, Никитка-то мой… верно, застрелился опосля. Али в арестантские роты за растрату попал. Невинную душу я тогда сгубила, вот… Вот за это сейчас и…
– Село-то его как звалось? – вдруг перебила её Устинья. – Не Болотеево ли? Село Болотеево Бельского уезда… Так? И рядом ещё деревеньки две, Рассохино да Тришкино – так?!
Цыганка умолкла на полуслове. На Устинью уставились совершенно сумасшедшие, мокрые от слёз, остановившиеся глаза.
– Катька, ты только от радости мне тут не свихнись… Но нет на тебе греха! Жив он, барин наш, Никита Владимирыч! Жив и здоров! И не в арестантах! Перед самым этапом я его видела, а тому всего два года будет!
– Господи… врёшь… – трясущимися губами пробормотала Катька. На ней не было лица, кровь совсем отлила от щёк. – Брешешь… Как цыганка последняя, брешешь…
– Чего – брешу?! Коль не веришь, спроси завтра у Ефима с Антипом! Они тоже Закатовых крепостные! Всё как есть подтвердят! А тебе я, коли хочешь, прямо сейчас на кресте забожусь! Ой… Катька… Катя… Катя, господь с тобой, что ты?!. Катя!!!
Устинья кинулась к подруге – но было поздно. Цыганка медленно завалилась на бок, запрокинула голову. Красный вылинявший платок пополз на пол. Из-под опустившихся век мутно блеснула полоса белка. Ахнув, Устинья кинулась вон:
– Михайла Николаевич! Миленький, подите, с Катькой родимчик!
… – Ничего особенного, обморок. Обычная усталость и слишком много переживаний, – говорил десять минут спустя Иверзнев, ополаскивая ладони под рукомойником. – Катька, чтоб не смела больше носиться, как курица без головы, по лазарету! Понятно тебе? И от конокрада своего отойди, я только что дал ему лекарство! Полежи покойно хоть до утра, завтра вы с Устиньей обе будете мне нужны! Цыганское ли это дело – в обмороки падать?! Устя, вот настойка, сам не знаю, что получилось… У меня это тоже впервые… Но будем надеяться на лучшее. Часа через два дашь ему ещё четыре ложки, тут как раз столько примерно и будет. Если не придёт в себя, разожмёшь зубы ножом, ты умеешь. Да что вы обе сияете, как блины на Масленицу?!
– Разговорчик был хороший, барин… – сорванным, тихим голосом отозвалась Катька. Она лежала на половике у печи, закинув руки за голову, и ещё была бледна, но зубы её светились в слабой улыбке. – Разговорчик счастливый… Не извольте беспокоиться…
Иверзнев недоверчиво повернулся к Устинье. Та с широкой улыбкой пожала плечами. Из её глаз била синева, и у Михаила в который раз сжалось сердце. Он насильно заставил себя отвести взгляд. Зачем-то нахмурился и, проворчав себе под нос: «Светает уже, а тут извольте видеть – обмороки…» – быстро вышел.
Устинья, стоя у стола, недоверчиво рассматривала гранёный стакан, в который до половины была нацежена тёмная, остро и свежо пахнущая жидкость.
– Богородица всеблагая… Только б вышло! Катька, это средство куда какое хорошее, должно…
Но Катька уже спала, улыбаясь во сне. Устинья вздохнула. Пробормотав: «Вот ведь как на свете-то бывает…» – медленно перекрестилась, подошла к окну. Там уже гасли, растворялись в меркнущей темноте звёзды. Рассудив, что ложиться спать на два часа незачем, она присела на пол у стены, прикрыла глаза. Подумала: «Минутку посижу только…» – и провалилась как в колодец.
– Ай, дэвла-дэвла-дэвла-а-а-а!!!
Пронзительный Катькин визг словно подбросил Устинью. Она торчком села на полу, открыла глаза и сразу же подумала: пока она тут бессовестно дрыхла, умер Яшка…
– Катька! Господи! Что…
Устя не договорила: с нар на неё взглянули чёрные, блестящие, чуть сощуренные конокрадские глаза. Яшка лежал на спине, подсунув под голову руку, и улыбался, показывая белые зубы. Катька стояла на коленях возле него, обхватив обеими руками простоволосую голову. Её трясло, как в ознобе. Растерянная Устинья переводила глаза с одного на другую, не зная, к кому кидаться первому. Затем взгляд её упал на окно, в которое сияющим снопом било зимнее солнце.
«Проспала! Вот ведь дурища, проспала лекарство дать!» Застонав сквозь зубы, Устя метнулась к табуретке возле нар, где вчера оставила стакан с настойкой. Стакан был на месте, но снадобья, к ужасу Устиньи, в нём не оказалось.
– Устька, не полошись! Не ори только! – быстро сказал Яшка, увидев, как краска сбегает с лица девушки. – Оно там, в стакане… шибко нужное было, что ли?
– Опрокинул?!. – одними губами спросила Устинья.
– Выпил, – виновато сознался цыган. – Понимаешь, проснулся утром… Только-только рассвело, ещё тёмно было… Пить хочется – страсть, всё тело ломит, встать – никак… Смотрю – ты спишь, Катька спит, мужики спят… А стакан на тубаретке стоит… Я решил – с водой, аль с чаем, ну и хлопнул его… Не рассмотремши…
– Горько же, дурак! Нешто не выплюнул?!
