– Ну, это практически все, что не касается прямой деятельности фирмы, – отвечает Павлуша, плутовато поглядев на меня, и даже шевелит пальцами, как бы показывая, что занятие Никиной мамаши – нечто неопределенное.
– Ага. А Никин отец?
– Он личный водитель президента фирмы.
– То есть, вашего отца?
– Именно. Телохранителя у отца нет, зато шофер имеется. Как ни крути, а статус обязывает…
Он внезапно хохочет, уверенно расставив толстые ноги и совсем не по-дворянски разевая пасть. У пацана явно подскочило настроение. Теперь он – веселый орелик.
– Извини, – говорю я Машке. – Отвлекся. Мы остановились на том, что Ника не слишком с тобой секретничала. Скажи, она приходила конкретно к тебе или вообще в вашу семью?
– Конечно, ко мне. Сначала Ника звонила по мобильнику. А потом, если я была дома, приходила.
– А если тебя не было? – я наивно поднимаю брови.
– Даже младенцу ясно, – раздраженно вклинивается Павлуша, которого внезапно покинула вся его игривость, – что если Маши не было, то Ника не появлялась.
– Ага. Значит… – я задумываюсь, точно пытаясь нечто для себя уяснить, – здесь она никому не была нужна? Кроме Маши, разумеется.
– Это означает только одно, – Павлуша гневно повышает голос. – Что ей с Машей было комфортнее, чем с нами.
Вспыльчивый парнишка, до невозможности.
– Стало быть, вы, взрослые, ей не пренебрегали?
– Конечно, нет! – взвивается Павлуша.
– Значит, вы все-таки с ней общались?
– Мало, – угрюмо потупившись, буркает он. – Они (я имею в виду Нику и Машу) закрывались вдвоем и шушукались. Девчоночьи тайны. Мы в это не вмешивались.
– Так вы все-таки секретничали? – интересуюсь я у Машки, вернувшись к своему прежнему вопросу. – О чем?
– Да ни о чем! Вот честное-пречестное!.. – оскорбленно вопит Машка. И внезапно вытаращивается на меня, пораженная собственным открытием. – А ведь Ника классно умела слушать! Она была молчаливая-молчаливая, только улыбалась. А иногда смеялась, правда, редко… Теперь я поняла! Вот прямо сейчас. Это я болтала, а она слушала.
– А теперь очень важный вопрос, Мария. Серьезно подумай, прежде чем ответить. Скажи, Ника как-то изменилась перед своей смертью? Понимаешь, о чем я? Стала она веселее или печальнее? Может, ты видела ее плачущей?
– Она стала мрачной какой-то. Себе на уме, понимаете? Вдруг засмеется, а потом задумается. Она была не очень умной. Я знаю, что о мертвых нельзя говорить плохое. Но умный человек или не умный – это не главное, верно? А Ника была хорошей, доброй. И честной.
– И давно у нее появилась эта угрюмость?
– Вот этого точно не вспомню, – Машкины бровки вздымаются уголком, как крыша домика, она по-бабьи пригорюнивается.
– Может быть, хватит мучить ребенка, – отчеканивает Софьюшка.
– Все, уже закончили, – я поднимаю руки, сдаваясь ей на милость.
Машка плюхается на диван, надувает щеки и с шумом выдыхает воздух. Она устала. А я обращаюсь к Зое:
– Не хотите что-нибудь добавить к словам дочери?
– К великому сожалению, у меня нет никакой информации. Я не самая разговорчивая. – Она застенчиво улыбается, потупив глаза. – Поэтому, когда Ника появлялась у нас, мы обе, в основном, молчали.
– А вы, – спрашиваю у Павлуши, – что можете сказать о Нике?
– Нет уж, пожалуйста, меня увольте. Я человек занятой, и эта барышня, хоть она и довольно близкая родня… Антр ну… – неожиданно переходит он на французский, откашливается, умолкает и запрокидывается в кресле. Затем, немного поразмыслив, прибавляет: – Не скажу, что она меня совершенно не интересовала, но…
И затыкается окончательно.
– А со мной вообще бесполезно разговаривать, – без спроса всовывается Софьюшка. – В этой квартире я всего лишь незваная гостья – для некоторых.
И она, криво усмехнувшись, бросает на Машку саркастический взгляд, «облитый горечью и злостью», как выразился когда-то поручик Тенгинского пехотного полка Мишка Лермонтов…
Возвращаюсь домой в троллейбусе. И мой любимый, разъединственный на свете город, зачуханный, еще не совсем стряхнувший с себя зиму, но уже окунувшийся в чудовищную грязюку весны, чинно проплывает передо мной, погруженный в синеву и редкие, еще неяркие огни.
Покачиваюсь на сидении, гляжу в окошко и думаю о том, что свидание с Болонскими, в общем-то, удалось. Была куча ненужного словесного сора, но из него – если постараться – можно выудить кое-что интересненькое. Зыбкое, еле уловимое, вроде вон того старинного особнячка, который сейчас возник передо мной в желтоватом фонарном свете, и исчез, как привидение.
Но если вглядеться, можно разобрать и классические завитки лепнины, и прихотливую паутину трещин, и облупившуюся краску.
Нужно только смотреть внимательно и зорко.
Мимо меня неспешно плывут дома, то скромно прячущиеся в синеватой тьме, то ярко освещенные, точно выступающие на авансцену. И точно так же рождаются и пропадают в моем котелке мысли. То более-менее разумные, то идиотские до предела.
Например, неожиданно выскакивает такая:
