а ведь Павлуша – бледная копия своего дядюшки Витюни Болонского. Похож, здорово похож, но, как говорится, харизма не та, пониже и пожиже. А что, может, и сам Витюня – убогий двойник своего старшего брательника Стасика? Возможно, мужчины в этой семейке чем младше, тем ничтожнее?
Ничего-ничего, скоро я переговорю с неуловимым Стасиком Болонским, главным партнером и основателем фирмы, тогда и проверю свою гипотезу. А если главный партнер «Болонского» повидаться со мной не торопится… что ж, мы не гордые, подождем-с.
А пока займемся другими делами. Еще более важными. Потому что они связаны со смертью Алеши.
Завтра я встречаюсь с человечком, который последним (за исключением убийцы), видел Алешку живым.
Эта кафушка располагается на третьем этаже торгового центра «Король» (стало быть, я тут в самый раз). Если быть точным – это четыре кафушки, не разделенные перегородками, так что можно спокойно усаживаться за любой столик. Внутри «Король» опоясан галереями, напоминая московский ГУМ. И я, сидя за столиком у самого ограждения галереи, с любопытством наблюдаю за тем, что творится внизу.
В кафушке комфортная полутьма. Мирно булькает иностранная музыка. Неспешно, маленькими глоточками отпиваю из бокала пиво и блаженствую в ожидании женщины, которая может поведать немало для меня интересного. Если захочет.
И она появляется, сдобная, плотненькая, недаром ее зовут Пироженкой. Быстро цокая каблучками, приближается к моему столику, стаскивает алую курточку и набрасывает на рожок темной деревянной вешалки, похожий на короткую изогнутую ветку.
На ее подносе пирожное (толстушка словно намекает на свое прозвище) и стакан холодного апельсинового сока. И несет от нее таким злым ароматом духов, что у меня начинает кружиться голова.
Присев за столик, она принимается нервно потирать пухленькие ручки, поглядывая то на меня, то на гламурненький прямоугольный кусочек торта с ягодкой наверху.
– Да вы ешьте, – снисхожу к ее страданиям. – Я подожду. Не к спеху.
Она тут же оттяпывает ложечкой сладенький шматочек, интеллигентно разевает ротик с ярко-красными напомаженными губками и поглощает этот нежный набор бисквита, крема и прочих деликатесных прибамбасов. Чтобы самой стать еще более пышной и аппетитной.
Отведав полпироженки, она облизывает язычком губки с размазавшейся помадой, отпивает маленький глоточек сока и вытирает ротик салфеткой. Ее глазки счастливо замасливаются. Она разнежено вздыхает. И выдыхает:
– Спрашивайте.
– Скажите… – я чуть было не обращаюсь к ней по прозвищу, но вовремя спохватываюсь. – Скажите, Светлана, насколько мне известно, Алешу убили неподалеку от вашего дома…
– Ой! – всплескивает она ручками. – Пожалуйста, не напоминайте! Это так ужасно! Катя не говорила вам? – я безумно, безумно любила Алешу!.. – Пауза. В ее поросячьих глазках вспыхивает непонятный огонечек. – Вам это кажется странным?
– О, ничуть.
– Нет, – улыбается она кокетливо, – вы лукавите. А сами считаете, что я нехорошая. Признайтесь, это вам Катька напела. Дескать, Алеша любил ее, а я пыталась его отнять. Честное благородное – врет. Алеша совершенно ее не любил. Она – продажная девка. Завьялов купил ее как проститутку. Конечно, ее понять можно: громадный коттедж или даже вилла (вообще-то я не знаю, чем они отличаются), шикарная машина, какая марка, не скажу, я в машинах тоже не разбираюсь… Не видели? Поглядите – не пожалеете. Вся в шмотках, в брюликах – это я о Катьке-стервозине. Алеша был для нее просто забавой, игрушкой, вроде этого… кубика Рубика. Она с ним развлекалась, наставляла рожки Завьялову, точно знаю. Но серьезные отношения этой твари были не нужны. Еще чего! На кой фиг ей нищий журналист! Ей богатого подавай! А для меня Алеша был смыслом жизни, яркой путеводной звездой! И мы были бы вместе, как пить дать! Это Катька сбила его с панталыка.
– Он пришел к вам двадцать третьего марта?
– Сейчас скажу… Это было во вторник. Поздно вечером…
– Значит, двадцать третьего. Насколько мне известно, Алеша собирался переночевать у своего приятеля, Финика. Но ни с того ни с сего передумал и отправился к вам. И у вас провел две ночи… Я не ошибаюсь?
– Три, – под белой гладкой кожей Пироженки точно загорается красная лампочка. Пироженка краснеет.
– Ах, да, верно… Господи, как же это я лопухнулся-то! Точно, от вас он вышел вечером двадцать шестого. И был зверски убит метрах в трехстах от вашего подъезда.
– Алеша погиб из-за Катьки, – зло заявляет Пироженка, суживая глаза. – Она его вызвала, он, как дурак, помчался – и прямиком на киллера, которого нанял Завьялов.
Она – в такт своим словам – тычет в стол пальчиком с кроваво-красным ноготком.
– Вы уверены, что убийство Алеши – дело рук Завьялова? – спрашиваю я.
Она презрительно хмыкает.
– А тут к гадалке не ходи. Кому еще нужна была Алешина смерть?
– Мало ли кому. Как журналист он добывал самую разную информацию. Допустим, он раскопал какое-то преступление – мошенничество, коррупция или нечто вполне кровавое – и захотел опубликовать в «Пульсе мегаполиса». За такое вполне могли пришить.
